Осень

Я дал разъехаться домашним,
Все близкие давно в разброде,
И одиночеством всегдашним
Полно все в сердце и природе.

И вот я здесь с тобой в сторожке,
В лесу безлюдно и пустынно.
Как в песне, стежки и дорожки
Позаросли наполовину.

Теперь на нас одних с печалью
Глядят бревенчатые стены.
Мы брать преград не обещали,
Мы будем гибнуть откровенно

Мы сядем в час и встанем в третьем,
Я с книгой, ты с вышиваньем,
И на рассвете не заметим,
Как целоваться перестанем.

Еще пышней и бесшабашней
Шумите, осыпайтесь, листья,
И чашу горечи вчерашней
Сегодняшней тоской превысьте.

Привязанность, влеченье, прелесть!
Рассеeмся в сентябрьском шуме!
Заройся вся в осенний шелест!
Замри, или ополоумей!

Ты так же сбрасываешь платье,
Как роща сбрасывает листья,
Когда ты падаешь в объятье
В халате с шелковою кистью.

Ты — благо гибельного шага,
Когда житье тошней недуга,
А корень красоты — отвага,
И это тянет нас друг к другу.

Пастернак Борис

Что за бледный и красивый рыцарь…

Что за бледный и красивый рыцарь
Проскакал на вороном коне,
И какая сказочная птица
Кружилась над ним в вышине?

И какой печальный взгляд он бросил
На мое цветное окно,
И зачем мне сделался несносен
Мир родной и знакомый давно?

И зачем мой старший брат в испуге
При дрожащем мерцаньи свечи
Вынимал из погребов кольчуги
И натачивал копья и мечи?

И зачем сегодня в капелле
Все сходились, читали псалмы,
И монахи угрюмые пели
Заклинанья против мрака и тьмы?

И спускался сумрачный астролог
С заклинательной башни в дом,
И зачем был так странно долог
Его спор с моим старым отцом?

Я не знаю, ничего не знаю,
Я еще так молода,
Но я все же плачу, и рыдаю,
И мечтаю всегда.

Гумилев Николай

Сонет 103. Хоть Муза бедная моя вольна

Хоть Муза бедная моя вольна
найти любой для гордости предмет,
сюжет мой скромный выбрала она,
в котором славословью места нет.
Я не пишу не по своей вине:
твоё подобье в зеркалах твоих,
воображенье притупив во мне,
стыдит меня и мой неловкий стих.
Но с помощью поправок осквернять
верх совершенства разве не грешно?
Тем паче красоту твою и стать
восславить ремесло моё должно.
Но облик твой покажут зеркала
точней, чем стихотворная хвала.

Уильям Шекспир, сонет 103

Быть не может одна, ведь она – идеал

Я так много хотел Вам сказать, но не смел,
Даже взглядом ласкал только издалека.
Если взор Ваш встречал – то глаза опускал,
Про себя же шептал: «повстречал идеал».

И ночами не спал, все Вам письма писал,
А наутро читал – и в клочки разрывал.
Я приметы искал, и гадал, и гадал
Быть не может одна, ведь она – идеал.

Но наверно судьба привела меня в зал
Вы там были одна, и оркестр заиграл,
Подошли Вы ко мне, и как будто во сне,
Я не ждал, но сказал, что Вы мой идеал.

Скляров Виктор

Тоннелем любви мутнели

I Тоннелем любви мутнели
глаза темнотою шли
Удерж еле еле
Не удержишься и еле еле
Наклонился я и лишь
II Этот вечер решал
не любовниками выйти ль нам
Никто – не видит нас –
И я наклонился действительно
И действительно я наклонясь
I Я сказал ей как добрый родитель
II Говорю ей как добрый родитель
I Души моей крут обрыв
II Любви моей крут обрыв
III Страсти моей крут обрыв

Маяковский Владимир, 1920 год

Еду ли ночью по улице темной

Еду ли ночью по улице темной,
Бури заслушаюсь в пасмурный день —
Друг беззащитный, больной и бездомный,
Вдруг предо мной промелькнет твоя тень!
Сердце сожмется мучительной думой.
С детства судьба невзлюбила тебя:
Беден и зол был отец твой угрюмый,
Замуж пошла ты — другого любя.
Муж тебе выпал недобрый на долю:
С бешеным нравом, с тяжелой рукой;
Не покорилась — ушла ты на волю,
Да не на радость сошлась и со мной…

Помнишь ли день, как, больной и голодный,
Я унывал, выбивался из сил?
В комнате нашей, пустой и холодной,
Пар от дыханья волнами ходил.
Помнишь ли труб заунывные звуки,
Брызги дождя, полусвет, полутьму?
Плакал твой сын, и холодные руки,
Ты согревала дыханьем ему.
Он не смолкал — и пронзительно звонок
Был его крик… Становилось темней;
Вдоволь поплакал и умер ребенок…

Бедная, слез безрассудных не лей!
С горя да с голоду завтра мы оба
Так же глубоко и сладко заснем;
Купит хозяин, с проклятьем, три гроба —
Вместе свезут и положат рядком…
В разных углах мы сидели угрюмо.
Помню, была ты бледна и слаба,
Зрела в тебе сокровенная дума,
В сердце твоем совершалась борьба.
Я задремал. Ты ушла молчаливо,
Принарядившись, как будто к венцу,
И через час принесла торопливо
Гробик ребенку и ужин отцу.
Голод мучительный мы утолили,
В комнате темной зажгли огонек,
Сына одели и в гроб положили…
Случай нас выручил? Бог ли с помог?
Ты не спешила печальным признаньем,
Я ничего не спросил,
Только мы оба глядели с рыданьем,
Только угрюм и озлоблен я был…

Где ты теперь? С нищетой горемычной
Злая тебя сокрушила борьба?
Или пошла ты дорогой обычной
И роковая свершится судьба?
Кто ж защитит тебя? Все без изъятья
Именем страшным тебе назовут,
Только во мне шевельнутся проклятья —
И бесполезно замрут!..

Некрасов Николай, Август 1847 год

Одиночество

Как стыдно одному ходить в кинотеатры
без друга, без подруги, без жены,
где так сеансы все коротковаты
и так их ожидания длинны!
Как стыдно —
в нервной замкнутой войне
с насмешливостью парочек в фойе
жевать, краснея, в уголке пирожное,
как будто что-то ? этом есть порочное…
Мы,
одиночества стесняясь,
от тоски
бросаемся в какие-то компании,
и дружб никчемных обязательства кабальные
преследуют до гробовой доски.
Компании нелепо образуются —
в одних все пьют да пьют,
не образумятся.
В других все заняты лишь тряпками и девками,
а в третьих —
вроде спорами идейными,
но приглядишься —
те же в них черты…
Разнообразные формы суеты!
То та,
то эта шумная компания…
Из скольких я успел удрать —
не счесть!
Уже как будто в новом был капкане я,
но вырвался,
на нем оставив шерсть.
Я вырвался!
Ты спереди, пустынная
свобода…
А на черта ты нужна!
Ты милая,
но ты же и постылая,
как нелюбимая и верная жена.
А ты, любимая?
Как поживаешь ты?
Избавилась ли ты от суеты;
И чьи сейчас глаза твои раскосые
и плечи твои белые роскошные?
Ты думаешь, что я, наверно, мщу,
что я сейчас в такси куда-то мчу,
но если я и мчу,
то где мне высадиться?
Ведь все равно мне от тебя не высвободиться!
Со мною женщины в себя уходят,
чувствуя,
что мне они сейчас такие чуждые.
На их коленях головой лежу,
но я не им —
тебе принадлежу…
А вот недавно был я у одной
в невзрачном домике на улице Сенной.
Пальто повесил я на жалкие рога.
Под однобокой елкой
с лампочками тускленькими,
посвечивая беленькими туфельками,
сидела женщина,
как девочка, строга.
Мне было так легко разрешено
приехать,
что я был самоуверен
и слишком упоенно современен —
я не цветы привез ей,
а вино.
Но оказалось все —
куда сложней…
Она молчала,
и совсем сиротски
две капельки прозрачных —
две сережки
мерцали в мочках розовых у ней.
И, как больная, глядя так невнятно
И, поднявши тело детское свое,
сказала глухо:
Уходи…
Не надо…
Я вижу —
ты не мой,
а ты — ее…
Меня любила девочка одна
с повадками мальчишескими дикими,
с летящей челкой
и глазами-льдинками,
от страха
и от нежности бледна.
В Крыму мы были.
Ночью шла гроза,
и девочка
под молниею магнийной
шептала мне:
Мой маленький!
Мой маленький! —
ладонью закрывая мне глаза.
Вокруг все было жутко
и торжественно,
и гром,
и моря стон глухонемой,
и вдруг она,
полна прозренья женского,
мне закричала:
Ты не мой!
Не мой!
Прощай, любимая!
Я твой
угрюмо,
верно,
и одиночество —
всех верностей верней.
Пусть на губах моих не тает вечно
прощальный снег от варежки твоей.
Спасибо женщинам,
прекрасным и неверным,
за то,
что это было все мгновенным,
за то,
что их прощай! —
не до свиданья!,
за то,
что, в лживости так царственно горды,
даруют нам блаженные страданья
и одиночества прекрасные плоды.

Евтушенко Евгений

Я не знаю что делать, люди

Я не знаю что делать, люди!
Помогите, а то мне плохо!
Что со мной теперь будет?
Моё сердце совсем оглохло.

И оглохло и совсем ослепло,
И в плену у другого сердца,
Моё сердце не видит света,
Очень крепко закрыта дверца.

То другое, моё не любит,
Но на волю пустить не хочет,
Что со мною теперь будет,
Моё сердце тоска точит.

Моё сердце в плену у другого,
Моё сердце и любит и плачет,
Оно хочет, что бы то, другое,
Полюбило и стало иначе.

Я не знаю что делать, люди!
Помогите, а то мне плохо!
Почему моё сердце любит?
Почему ему так одиноко?

Август

Сонет 104. Не постареешь ты, ведь с той поры

Не постареешь ты, ведь с той поры,
как встретились мы, ты неотразим,
как прежде. Трижды летние шатры
сметала вьюга трёх свирепых зим,
По осени три раза желтизной
вскипали вёсны, трёх Апрелей дух
три раза выгорал в Июньский зной, —
а ты всё свеж, и взор твой не потух.
Но, стрелке уподобясь часовой,
тайком по кругу красота идёт,
а значит, взор обманывают мой
твои черты, меняясь что ни год.
Все, кто родится позже твоего,
поймут, что лето красоты мертво.

Уильям Шекспир, сонет 104

Светил нам день, будя огонь в крови…

Светил нам день, будя огонь в крови…
Прекрасная, восторгов ты искала
И о своей несбыточной любви
Младенчески мне тайны поверяла.
Как мог, слепец, я не видать тогда,
Что жизни ночь над нами лишь сгустится,
Твоя душа, красы твоей звезда,
Передо мной, умчавшись, загорится,
И, разлучась навеки, мы поймем,
Что счастья взрыв мы промолчали оба
И что вздыхать обоим нам по нем,
Хоть будем врознь стоять у двери гроба.

Фет Афанасий, 9 июня 1887 года