Что такое любовь
11.12.2016
bank-medias.ru | http://sportnews94.ru | http://telepat09.ru | mynewsmaker.ru/ | seonus.ru

Любит - не любит

Рассказы о любви - Современная проза о любви
06.12.2012 16:01

Любит - не любитВокруг аэродрома, по соседству с рулежными дорожками и стоянками самолетов, неудержимо растут травы. Летчики убеждены, что таких трав нет ни в лугах, ни в лесах. Здесь, возле летного поля, они не только душисты, но и небывало певучи. Каждая травинка-былинка, словно натянутая струна, наполнена музыкой. Прикоснись к ней, закрой на минуту глаза — и услышишь звуки. То неясные, пробивающиеся издалека, то совсем близкие. И тогда вдруг поймешь, что вместе с теплом солнца и соками земли эти травы впитали в себя яростные голоса турбин. Потому и стали поющими.

А если вглядеться в них, то не сможешь не заметить, что, чуткий к теплу, каждый лепесток обращен к самолетам, каждый стебелек тянется туда, откуда ветры приносят тепло самолетных турбин.

Здесь раньше тают снега и раньше зеленеет земля. Верь не верь, но первые ручьи рождаются у бетона взлетной полосы, и летчики всерьез утверждают, что весна берет начало на их аэродроме, а уж потом разрастается на всю округу.

Старший лейтенант Корольков с наслаждением лег на эту густую, переполненную хмельными запахами траву, разбросал в стороны руки, закрыл глаза, и ему почудилось, что она действительно пела. Так все это было созвучно его настроению. Скорее бы в небо!

У Королькова необычные полеты. Вместе со своим звеном он приземлится на «чужом» аэродроме и, действуя оттуда, будет поражать «живые» летящие цели. Впервые увидит, как, сойдя из-под крыла, ракета устремится вдаль и оборвет коварный полет «противника». Все будет как в настоящем бою.

Рядом на траве лежали его товарищи по звену: старший лейтенант Владимир Марцев и лейтенант Алексей Кирьянов. Капитана Орехова, их командира, не было. Его неожиданно вызвал комэск. Вылет задерживался.

Корольков развернул полетную карту.

— Ничего себе прыжок… Из Европы в Азию, — сказал он, уже в какой раз поражаясь предстоящему перелету.

— Край света, — степенно высказался Марцев. Он там бывал, выполнял подобные задания.

— Дождались настоящей работы, а то она только в снах снилась, — возбужденно продолжал Корольков, глядя на Алексея Кирьянова, которому, как и ему, все в новинку.

— Сны еще будут сниться. Женатикам в особенности. Вот где вы запоете. — Марцев принялся за старое — хлебом не корми, дай только подзадорить Королькова. А все из-за того, что когда-то не послушал тот его совета — женился.

— С чего вдруг?

— Неприспособленный народ. Ну кто там за вами станет присматривать? Нет, вам не то что нашему брату холостяку: мы куда прилетели, там и дом родной. Верно, Алексей?


Кирьянов неопределенно пожал плечами. Он смотрел на планшет с заправленной в него полетной картой. Там, в уголочке под плексигласом, лежало письмо от невесты. Этим летом они собирались пожениться. И конечно же он думал о своем: если успешно справится с летящей целью, то сможет раньше уйти в отпуск.

Корольков одобрял решение Кирьянова и старался всячески оградить его от шпилек Марцева.

— Наоборот, холостому везде плохо, а женатому — только дома.

— Услыхала бы твоя Танюшка…

— Она поймет шутку. В самом деле, Володя, ну кто тебя встретит, да и Алексея тоже, когда вернемся домой? А нас с капитаном Ореховым — жены. Я заметил — после разлуки семейная жизнь будто заново начинается.


Марцев не спеша приподнялся и посмотрел на Королькова холодными глазами:

— Они, конечно, встретят вас цветами…

Марцев намекнул на случай, который произошел в полку еще до приезда Кирьянова. Тогда летчики улетели на учения, а жены оставили дома детей, перенесли на завтра дела, которые еще утром считали самыми неотложными, и, выпросив у начальника штаба машину, укатили в город. На рынке они скупили все лучшие цветы. Потом пошли на аэродром торжественно встречать мужей. Радоваться бы пилотам такому женскому вниманию, а у них вид удрученный, даже растерянный. Кое-кого эти цветы в краску вогнали. Несет пилот букет, а на душе кошки скребут. Разве тут до веселья — задание едва на троечку выполнили. Только вот Орехов отличился. Командир полка говорил: «Все цветы надо было бы отдать капитану Орехову».

— Ох и досталось тогда гордым соколам! — рассказывал Марцев Кирьянову. — Представляешь, Алексей, каждая жена своему мужу разбор полетов учинила. Персональный семейный разбор! Раньше жены не знали, что за полет ставят оценки. Теперь, как дневник у школьника, требуют: покажи им летную книжку — и все. — Марцев с наслаждением потирал руки, смеялся каким-то надтреснутым смехом, кивал на Королькова: — Ну и подтянулись после того случая пилоты.

Корольков знает, какую Марцев дальше затянет песню. Прищурит глаза и с серьезным видом начнет поучать Кирьянова:

— Надо прежде хозяином в небе себя почувствовать, стать асом, а он — жениться. Потом весь гарнизон — от командира до женсовета — начнет «укреплять» его молодую семью. У замполита даже термин особый появился — «семейный фронт». И в ходу лозунг, как формула: «Нет происшествий в доме — нет и на аэродроме». Он, пожалуй, прав. Надо бы этот лозунг в каждой семье вывесить на самом видном месте.

Марцев говорит так, будто слова относятся к Алексею Кирьянову или вообще к кому-то чужому, а на самом деле про него же, про Королькова, все это мелево.

— Ты, Алексей, не спеши с женитьбой. Попадется сварливая — это же в доме пожар. Предпосылка к летному происшествию. Сколько бывало…

Корольков договорить ему не дает:

— У тебя, Володя, как у медведя, — семь сказок, и все про мед. Не задумал ли ты сам жениться?

Марцев невозмутим. То, что Корольков считал сказками, по его мнению, наука молодоженам. Друзьям-пилотам, кто подумывал о женитьбе, он, например, советовал погадать на ромашке. Вокруг аэродрома этих цветов тьма-тьмущая. Особенно ранним летом, когда их глазастое половодье вплотную подступает к самолетным стоянкам. Ромашки чуть ли не в кабины засматривают.

И конечно же он давал совет Алексею Кирьянову, как-никак в одном звене служат. Ложись, мол, после полета на душистую траву и перебирай себе лепестки. Только не говори: «Любит-не любит» (что за вопрос — летчиков девчата обязательно должны любить!). Говори: «Жена — небо, жена — небо».

Слушая Марцева, пилоты смеются. Корольков, которому Марцев когда-то тоже советовал погадать, в ответ бросил:

— Нет таких трав, чтобы узнать чужой нрав.

А тот свое:

— Погадай — не помешает.

Но уж если у какого молодожена закавыка в семейной жизни случится, Марцев тут как тут: «Что я тебе говорил?!»

А что говорил? Небо — первая его любовь, чистая и верная. Полная взаимность! Там, за облаками, дел непочатый край. Ведь небо — океан, и пока изучена лишь его прибрежная часть. Потому этот океан всегда ждет молодых, отчаянно смелых и свободных от домашних забот пилотов. А когда вдоволь налетаешься и земное притяжение станет сильнее небесного, тогда пойдешь на посадку и обзаведешься семьей.

Чудак человек этот Марцев! Да разве был на земле хоть один летчик, который вдоволь налетался за свой век!

В разговоре с Корольковым Марцев вспоминал даже Экзюпери. Французский летчик и писатель предложил своей возлюбленной руку. Она и ее родители дали согласие на брак, однако поставили одно непременное условие: распрощаться с полетами. Но Антуан де Сент-Экзюпери распрощался с любимой а остался верен небу. Так поступают настоящие мужчины. И все же Корольков не послушался, Марцева. Женился. А с ним-то и произошла потом та самая закавыка.

С аэродрома вернулся Корольков тогда под вечер. Таня, как всегда, выбежала ему навстречу:

— Виталий, скорее! В город поедем…

— В город — это хорошо, — ответил Виталий, невольно любуясь своей Таней, невысокой смуглянкой с озорными глазами-вишенками. Такая она у него красивая, огневая! Подбежит сейчас к нему и закружит в стремительном вальсе. «У твоей Танюшки пилотская натура, — говорили Виталию друзья. — С нею не пропадешь». И ему нравилось это слушать.


Таня ждала Виталия целый день. Когда же он вошел в дом, она, веселая, как всегда, бросилась за его парадным мундиром. Таня любила, когда Виталий надевал праздничную форму. Она ему очень шла.

— Переодевайся, Виталий. Скорее.

— Город — это хорошо, — повторил Виталий, неуклюже усаживаясь на стул.


У него было странное выражение лица. Взгляд неровный — то вспыхнет, то потускнеет. Корольков готов с Таней идти куда угодно. Но из головы не выходили слова капитана Орехова: «Ты понимаешь, Корольков, не вижу я в тебе пилота. Нет его, нет. Придешь домой, возьми карандаш, бумагу и прочерти свой полет от взлета до посадки. Десять, двадцать, тридцать раз мысленно пройди по кругу. Тебя пора выпускать в самостоятельный, а я не могу. Нет у тебя власти над машиной».

Нет пилота… А что же тогда есть? Что может быть вообще без самого главного, самого важного в его жизни — без власти над небом и самолетом?! Корольков будет стараться, он пятьдесят, сто раз прочертит схему полета, но завтра непременно вылетит на новейшей машине. Вылетит!

Таня достала из шкафа отутюженные брюки и мундир, поспешно протянула Виталию, все такая же быстрая и резвая, как ветер.

— Бери, сокол быстрокрылый.


Виталий грустно смотрел на нее. Нет, нет, Танюша. Не быстрокрылый. Один только капитан Орехов знает, какой он сокол. Только капитану Орехову все известно. Виновато моргая, Виталий просяще сказал:

— Танечка, в другой раз в город поедем, хорошо? А сегодня не поедем. Не могу сегодня…


Таня застыла с протянутой рукой, и его больно уколол остывший взгляд жены. Улыбка на ее лице погасла.

— Таня…

— Не хочу я тебя слушать! Не хочу! Потом его сразили убийственно тихие слова:

— Я же знала… Я знала — не любишь ты меня, потому и не считаешься со мной.

— Таня… — Виталий хотел ей сказать, что решается его летная судьба. Но Таня не стала его слушать. С горькой обидой ушла из дома. Королькову казалось — рушится семья.


Таня уходила из дома не раз и не два. Уходила к подружке, с которой одновременно вышли замуж за выпускников летного училища, вместе приехали в полк и относились друг к другу как родные сестры. Теперь она ушла к ней, сказав, что насовсем.

Королькову уже не хотелось заниматься разбором своего полета. Он отложил в сторону исчерченные цветными карандашами белые листы и грустно улыбнулся: изобразить бы сейчас график семейных отношений и показать командиру звена. Вот бы где кривых линий было…

Виталий страдал от одиночества и собирался идти к Тане. Таня знала, что он непременно придет. Будет просить, чтобы вернулась. И она вернется. Потому что никуда не собиралась уезжать от Виталия. Вместе они придут к себе домой и долго-предолго будут шептаться. Таня уже в который раз услышит, что Виталий любит только ее и больше никого на свете. От его ласковых слов она опять почувствует себя самой счастливой.

Утром она его спросит:

— Тебе кто снился, скажи — я или самолет?

— Дорогая Танюшка, ты мне приснилась, — улыбнется и скажет он. И важно добавит: — В самолете летим вдвоем с тобой.

— На сколько часов рассчитан полет? — спросит Таня. Виталий даже глазом не моргнет, ответит:

— На всю жизнь!


А когда Виталий снова придет с полетов, Таня закружится по комнате, запоет: «За мостом, под мостом трава зеленеет, за хорошим мужем жена молодеет…»

Но в этот вечер все получилось не так. Выйдя на улицу, Корольков увидел чистое, зовущее небо и вспомнил советы Орехова. Ему стало до боли обидно — Таня расстроила все его планы. Королькову надоели ее внезапные отъезды. И он уже не торопился идти за ней.

Утром на аэродроме, выпуская его в самостоятельный полет, Орехов спросил:

— Справишься?

Корольков по-настоящему не отдохнул, настроение у него было неважное. Но желание летать самому взяло верх над всем остальным. И он не задумываясь ответил:

— Справлюсь!

Его постигла неудача: на посадке выкатился за бетонную полосу. Подвел и себя и командира звена.

День тогда был солнечный, небо прозрачное, как чистое стекло. Орехов не отрывал глаз от самолета Королькова. Когда летчик сделал четвертый, последний перед посадкой разворот, он словно застыл, ожидая приземления ракетоносца.

— Высоковато выравнивает, — тихо сказал Орехов стоявшему рядом Марцеву. — Такой ошибки у Королькова раньше не было. Что он, земли боится?

Марцев оживленно, будто обрадовался, вступил в разговор;

— Чего ему теперь бояться, командир, он же захолостяковал. У меня сегодня ночь коротал. Семейная цепочка у него того… по звенышкам разошлась.


Взгляд Орехова был прикован к самолету Королькова. Потому слова Марцева не сразу до него дошли. Именно в то время он понял, что посадочной полосы Королькову не хватит и помочь ему сейчас уже не сможет никто. Поздно.

Когда за краем бетонных плит стихла турбина, до него вдруг отчетливо дошел весь горький смысл высказывания Марцева. Орехов побагровел. Злые слова Марцева перевернули ему душу. Но он корил себя. Как же об этом не знал?! Как мог об этом не знать?!

Орехов пришел к Корольковым домой. Таня была встревожена, как птица, у которой разорили гнездо.

— Не говорите мне ничего, не говорите, или я разрыдаюсь.

— Таня, у меня к вам маленькая просьба. Придет Виталий — улыбнитесь ему, пожалуйста.


Таня с молчаливой настороженностью посмотрела на Орехова, и на ее лице промелькнула едва заметная горькая усмешка: ему еще и улыбайся…

Орехов продолжал:

— Улыбка женщины делает мужчину здоровым и радостным. Уверяю вас — еще не выдумали на свете лекарства целительнее теплой женской улыбки.

Таня вдруг переменилась в лице, обеспокоенно и торопливо спросила:

— А что с ним? С Виталием разве что-то случилось?

— Ему надо овладеть новым самолетом. А у него душа не на месте.


Таня спохватилась:

— Что же вы стоите? Садитесь.


Орехов садиться не стал. А когда ушел, Таня не находила себе места.

Все это теперь позади. Корольков успешно вылетел на новом сверхзвуковом самолете. Научился атаковать наземные цели, не уступает в воздушном бою своим противникам. А сегодня летит на дальний полигон «применять» боевые ракеты. Командир звена капитан Орехов давно позабыл тот случай. А вот Марцев…

Ну зачем ворошить старое? Мало ли что было — да быльем поросло. Когда Корольков рассердится на него, а когда махнет рукой: мели, Емеля, твоя неделя.

Сейчас его больше беспокоило временное прекращение полетов. Это же сразу заметит Таня.

Но вот показался Орехов. Спешит — значит, разрешение на взлет есть. У Королькова сразу от сердца отлегло. Сейчас Таня услышит гул его ракетоносца и, может, увидит белый стремительный росчерк в небе. Он почему-то вспомнил слова, недавно сказанные ею своей подруге:

— Вот с Виталькой у меня… Бывает, рассоримся, и знаю, что он не прав же, не прав. А как вспомню, что завтра у него полеты, хоть и муторно на душе, а терпишь, чтобы только он был спокоен. Ну, думаю, ладно, вернется — докажу, кто прав. Но когда он вернется, уже обо всем забудешь. Небо, что ли, делает их добрыми…

Задания на дальнем полигоне были выполнены. Летчики звена Орехова поразили все летящие цели. Королькову хотелось крикнуть друзьям: «Черти вы полосатые, неужели не видите, что я стал сильнее! В пять, в десять, в сто раз! Взгляните, я и на земле уже стою крепче. И в небе — хозяин. И ты тоже, Кирьянов». С трудом сдерживая наплыв чувств, он говорил Орехову:

— Товарищ капитан, теперь уж наверняка Алексей поедет за невестой.

Марцев скосил взгляд на Кирьянова.

— А ты все-таки погадай на ромашке, — сухо сказал он и осекся: перед ним лежала серо-желтая степь с пожухлой и чахлой полынной травой.


Сергей Васильевич Андрианов, Рассказы