Что такое любовь
25.02.2018
bank-medias.ru | http://sportnews94.ru | http://telepat09.ru | mynewsmaker.ru/ | seonus.ru

Стихи о Александре Суворове

Стихи о любви - Коллекции стихов
01.02.2018 23:33

Стихи о Александре СуворовеСуворов чистою любовью
К своей Отчизне век пылал,
И, жертвуя именьем, кровью,
Ее врагов он поражал:
Его поляки трепетали,
Французы с турками дрожали.
Повсюду завсегда с тобой
Любовь к Отчизне, россиянин,
А с нею, с ней велик граждАнин,
Ужасный для врагов герой.

Кондратий Рылеев

*****

Стратег и тактик он в военном деле,
Учил солдат "Науке побеждать",
Взял Рымник, Измаил и, в русских веря,
Он говорил: "Отчизна нам как Мать!"
Ревнитель новизны в своём искусстве,
Осуществил Альпийский переход...
Великий полководец, князь, граф русский
Удачливый в сраженьях патриот.

Белостоцкая Наталия

*****

Я думаю, не будет споров
Военный гений, чародей
Александр Васильевич Суворов
Стратег и тактик грозных дней

Он как дитя любил солдата
Солдаты верили в него
И эта дружба была свята
Он был у них, за своего

Врага России, супостата
Своим умом он смело бил
Он верил в русского солдата
Пришёл, увидел, победил

Знал преимущество в сраженье
Умел предчувствовать итог
Внезапность, натиск в нападенье
И враг бежит, не чуя ног

Его войска, подобно зверю
Не выпустят добычу с лап
Пока противник тихо дремлет
Орлами, вниз несутся с Альп.

Акинин Сергей

*****

Арбат провожает последних прохожих,
Луна показалась впотьмах над Москвой.
Елозит в кроватке создание божье –
Курносый младенец с Великой судьбой!
Сопит и не знает о будущих бедах –
Армейская доля с ребяческих лет...
Не снятся ему и лихие победы,
Далёкие битвы, встряхнувшие свет.
Расти и расти предстоит мальчугану,

Сражаясь с болезнями, дабы потом...
Усердно навешивать войску султана,
Врагу завсегда учиняя разгром!
Оплот государства, приверженец чести,
Решительный стражник – народный герой!
Однако, сегодня мальчишка в поместье,
Во сне улыбаясь, болтает ногой...

Денисов А.

*****

Александр Суворов – гений...
Разве это не так?
Знал, что в уме больше силы,
Чем в натруженных крепких руках.
Маленьким был да удаленьким,
Любознательным очень рос...
И задавал своей маме
Важный такой вопрос:
Как Давид победил Голиафа,
Разгромив его в пух и прах?!
С детства стремился к победе
В великих, и в малых делах...
Делил на двоих с солдатом
Хлеба корку и кров...
Любовь к своему народу –
Всех любовей любовь!
Жизни суровую школу
С честью в боях прошел...
И к совершенству стратега
Опытом он дошел...
Сам себя мог воспитывать,
Сам себя наблюдал,
Самообразованием
Философию постигал...
В крещении первом выстоял
В семилетней войне...
Быть полководцем – гением -
Быть всегда "на коне"!
Верой служил и правдою:
"Грех напрасно убить!" -
Надо так человечество
Беззаветно любить,
Чтобы вражину пленного...
Просто взять — пощадить!
Славой овеян в легендах...
Слава его в делах...
Память о нем осталась
В последующих веках...
Миру всему известно -
Нет ему, слышите, равных!
Вошел в Александров хартию
Русских, великих, славных!

Антонова Надежда

*****

Он Россию свою
В самом трудном бою
Был готов защищать.
Был он дерзок и смел,
Одного не умел:
Не умел, не умел отступать.

Генералиссимус Суворов
Солдату друг, солдату брат
Генералиссимус Суворов
Да что там Альпы,
Да что там горы,
С ним для солдата нет преград.

А солдат рядовой
Дорог был для него
И роднее всего.
И хотя был он строг,
Но солдата берег,
Потому и любили его.

Он Россию любил,
Он России служил,
Ростом мал, да удал.
И никто не забыл,
Как он брал Измаил,
Как геройски всегда воевал.

Генералиссимус Суворов
Солдату друг, солдату брат
Генералиссимус Суворов
Да что там Альпы,
Да что там горы,
С ним для солдата нет преград.

Газманов О.

*****

Но кто сей рьяный великан,
Сей витязь полуночи?
Друзья, на спящий вражий стан
Вперил он страшны очи;
Его завидя в облаках,
Шумящим, смутным роем
На снежных Альпов высотах
Взлетели тени с воем;
Бледнеет галл, дрожит сармат
В шатрах от гневных взоров...
О горе! горе, супостат!
То грозный наш Суворов.

Василий Жуковский

*****

Мэтр войны, творец побед!!!
Наш русский до кости воитель!
Любимой Родины спаситель!..
Избавил Русь от стольких бед!

К нему претензий нет - укоров!
Был набожен и прост герой!..
С голов уборы все долой!!!
Читаем: "Здесь лежит Суворов."

Бергаментов Вадим

*****

Человек несгибаемой воли,
Грудь в наградах и в россыпи лент,
Полководец Суворов в камзоле
На гранитный взошёл постамент.

Ваша светлость, мы Вас не забыли,
На Кубани Вас любят и чтут,
Вы, как прежде стоите в Копыле,
Только нынче из бронзы Вы тут.

И пока мы храним Ваши даты,
То победам не будет конца,
По-сыновьи любили солдаты
Своего боевого отца.

Сколько собрано в нём русской силы,
В том, кто вечно для нас будет свой,
Александр Васильевич, милый,
Из умерших Вы самый живой.

Для побед шли на жертвы, на муки,
И сражаться умели, и ждать,
Вы себя посвятили науке,
Научившей всех нас побеждать.

Пусть в сердцах не кончаются строки,
О великом, о том, кто в глуши,
Сквозь столетья воздвиг у Протоки
Главный памятник русской души!

Марахин Владимир

*****

О радость! — Муза! дай мне лиру,
Да вновь Суворова пою!
Как слышан гром за громом миру,
Да слышит всяк так песнь мою!..
Идет в веселии геройском
И тихим манием руки,
Повелевает сильным войском,
Сзывает вкруг себя полки.

Гавриил Державин

*****

Кто храбрость на войне с искусством съединяет,
Тот правильно число героев наполняет.
Суворов, ты в себе те качества явил,
Когда с немногим ты числом российских сил
На превосходного напав тебя злодея,
Разбил его и так, как вихрем прах развея,
К дунайским гнал брегам упорный сей народ,
Пригнал и потопил в струях кровавых вод.
Я зрю: крутит волна поганску кровь с телами,
Река, прославленна Румянцева делами,
В пучину черную с водою кровь лиет
И, ударяясь в брег срацинский, вопиет:
"Внемлите, агарян неистовые строи,
Какие в воинстве российском есть герои:
Румянцев лишь кому захочет повелеть,
То всякий вас из них возможет одолеть!"

Василий Майков

*****

Неприятеля мощнее
Он наукой побеждал.
Ни единого сраженья
Никогда не проиграл.

И плеяду полководцев
Воспитал во славу он:
Хитрый – ученик Кутузов,
Смелый – князь Багратион.

Измаил он брал осадой,
Альпы влёт переходил.
Пугачёва и Костюшко
Самолично усмирил.

Крепкой был опорой трону,
И солдатам – тоже свой.
Мудрый Александр Суворов –
Русский пламенный герой!

*****

Что ты заводишь песню военну
Флейте подобно, милый снигирь?
С кем мы пойдём войной на Гиену?
Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?
Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?
Северны громы в гробе лежат.

Кто перед ратью будет, пылая,
Ездить на кляче, есть сухари;
В стуже и в зное меч закаляя,
Спать на соломе, бдеть до зари;
Тысячи воинств, стен и затворов
С горстью россиян все побеждать?

Быть везде первым в мужестве строгом;
Шутками зависть, злобу штыком,
Рок низлагать молитвой и богом,
Скиптры давая, зваться рабом;
Доблестей быв страдалец единых,
Жить для царей, себя изнурять?

Нет теперь мужа в свете столь славна:
Полно петь песню военну, снигирь!
Бранна музыка днесь не забавна,
Слышен отвсюду томный вой лир;
Львиного сердца, крыльев орлиных
Нет уже с нами! - что воевать?

Гавриил Державин

*****

Не ищет он в победах славы,
Не хочет он судьбы иной,
Презревший роскошь и покой,
Ни ради собственной забавы,
Болея ревностью державы -
И всею русскою душой,
Чтоб над Россией Вечной Славой,
Орёл воспрянул золотой.

С ним русский воин и в Латыни,
Себя прославил в старину,
"И боги все, и все богини",
Ему доверили страну.

Его победы всю Европу,
И *Порту приводили в страх,
"Свои прокладывал он тропы",
Меняя тактику в боях.

При нём французы не дерзали,
Ввязаться "в русскую войну",
При нём стране не угрожали,
Прощая всякую вину.

И турки в ужасе бежали,
Где к одному, их больше ста,
И в неудаче всех баталий,
"Винили Бога неспроста".

Его солдаты сходу взяли,
"Непобедимый Измаил",
Его *османы проклинали,
А наш народ боготворил.

Везде он шёл победным маршем,
Весь мир его таким и знал,
Генералиссимус – Фельдмаршал,
Своим талантом потрясал.

Он гордо носит это званье,
Что не присвоил сам себе,
Оно не званье, а признанье -
Его заслуги на войне.

И в мире не было героев,
Умевших только побеждать,
В делах "безвыходных" порою –
Победоносно наступать!

У всех в душе у нас Суворов,
Он для России образец,
В нём доброта и справедливость,
И ум, и гений, и мудрец.

Галкин Юрий

*****

Вся жизнь твоя — разверста книга,
Могуща подавать пример,
Как в мире чтить себя заставить,
Не предками — собой блистать,
Отечество, себя прославить
И в род и род не умирать.

Иван Дмитриев

*****

В серой треуголке, юркий и маленький,
В синей шинели с продранными локтями, -
Он надевал зимой теплые валенки
И укутывал горло шарфами и платками.

В те времена по дорогам скрипели еще
дилижансы,
И кучера сидели на козлах в камзолах
и фетровых шляпах;
По вечерам, в гостиницах, веселые девушки
пели романсы,
И в низких залах струился мятный запах.

Когда вдалеке звучал рожок почтовой
кареты,
На грязных окнах подымались зеленые
шторы,
В темных залах смолкали нежные дуэты,
И раздавался шепот: "Едет Суворов!"

На узких лестницах шуршали тонкие юбки,
Растворялись ворота услужливыми
казачками,
Краснолицые путники услужливо прятали
трубки,
Обжигая руки горячими угольками.

По вечерам он сидел у погаснувшего камина,
На котором стояли саксонские часы и уродцы
из фарфора,
Читал французский роман, открыв его
с середины,
"О мученьях бедной Жульетты, полюбившей
знатного сеньора".

Утром, когда пастушьи рожки поют напевней
И толстая служанка стучит по коридору
башмаками,
Он собирался в свои холодные деревни,
Натягивая сапоги со сбитыми каблуками.

В сморщенных ушах желтели грязные ватки;
Старчески кряхтя, он сходил во двор, держась
за перила;
Кучер в синем кафтане стегал рыжую
лошадку,
И мчались гостиница, роща, так что в глазах
рябило.

Когда же перед ним выплывали из тумана
Маленькие домики и церковь с облупленной
крышей,
Он дергал высокого кучера за полу кафтана
И кричал ему старческим голосом: "Поезжай
потише!"

Но иногда по первому выпавшему снегу,
Стоя в пролетке и держась за плечо возницы,
К нему в деревню приезжал фельдъегерь
И привозил письмо от
матушки-императрицы.

"Государь мой,- читал он,- Александр
Васильич!
Сколь прискорбно мне Ваш мирный покой
тревожить,
Вы, как древний Цинциннат, в деревню свою
удалились,
Чтоб мудрым трудом и науками свои
владения множить..."

Он долго смотрел на надушенную бумагу -
Казалось, слова на тонкую нитку нижет;
Затем подходил к шкафу, вынимал ордена
и шпагу
И становился Суворовым учебников
и книжек.

Эдуард Багрицкий

*****

Все говорю я лично от себя,
Душой отточены мои слова!
И смело говорю, открыв уста:
Сегодня все мы господа-
Воспитанники, офицеры
Собрались для определенной цели!
Сегодня с вдохновеньем будем вспоминать
Того, кто недругам Отчизны дал понять,
Что русских силу не унять!
Кто боль от русского штыка
Врагов заставил помнить навсегда!
Кто мудр, смел, отважен был
И зваться Величайшим заслужил!
Носить его нам имя не легко
Но, слава богу, суждено!
Всю жизнь считаться твоим сыном я готов!
Александр Васильевич Суворов.
Его натуру объяснять, судить о нем не смею,
Ведь оды сочинять, увы, я не умею.
Скажу тогда я лучше так,
Как говорил мой дед солдат:
Величье человека нет в словах,
Оно видно в его делах,
Как в жизни жил сей человек
И как достиг он свой успех
А знаем мы, что этот русский генерал
Поражений, неудач не знал.
За двадцать славнейших походов
Ни разу не отступил Суворов.
Завоевал трофеев много он
Сто семь судов, 600 и 9 войсковых знамен
3000пушек, тыщ 50 взял пленных
все доказательство побед отменных.
Еще семь языков великолепно знал
И божью веру почитал!
Не мало крепостей он разгромил,
Довольно вспомнить Измаил,
А сколько титулов и орденов
Он заслужил пролив свою же кровь!
Но из всех медалей и наград
Одной был больше всего рад.
Он мог бы за нее немедля жизнь отдать
Не зря его в народе чтят!
Его слова я смог вам передать:
"Горжусь, что россиянин я, что я солдат!"

Бойцев А.

*****

"Господи, Твой есмь аз!" -
Храм наполняет с хоров
Гулкий военный бас.
Так начинал Суворов
Утро, ещё в ночи
Службу неспешно справив,
Сердце взамен свечи
Перед Творцом расплавив.

Тяжек солдатский крест,
Не до учебных сборов.
Кинбурн, Фокшаны, Брест.
Так поднимал Суворов
Громким кукареку
Засветло ребятушек,
Салютовал штыку
Строй посрамленных пушек.

Доблестью, не муштрой
Сломлен француза норов.
Дюжины стран герой,
Так побеждал Суворов;
С горсткой богатырей
Брал города без боя,
Миловал матерей
И не терпел разбоя.

Мая шестого дня
Колокола соборов
Жаловались, звеня.
Так умирал Суворов,
Воин, всю жизнь в строю
Родине прослуживший,
Ни перед кем в бою
Знамени не сложивший.

Коровин А.

*****

Среди балтийских солнечных просторов,
Над широко распахнутой Невой,
Как бог войны, встал бронзовый Суворов
Виденьем русской славы боевой.

В его руке стремительная шпага,
Военный плащ клубится за плечом,
Пернатый шлем откинут, и отвага
Зажгла зрачки немеркнущим огнем.

Бежит трамвай по Кировскому мосту,
Кричат авто, прохожие спешат,
А он глядит на шпиль победный, острый,
На деловой военный Ленинград.

Держа в рядах уставное равненье,
Походный отчеканивая шаг,
С утра на фронт проходит пополненье
Пред гением стремительных атак.

И он - генералиссимус победы,
Приветствуя неведомую рать,
Как будто говорит: "Недаром деды
Учили нас науке побеждать".

Несокрушима воинская сила
Того, кто предан родине своей.
Она брала твердыни Измаила,
Рубила в клочья прусских усачей.

В Италии летела с гор лавиной,
Пред Фридрихом вставала в полный рост,
Полки средь туч вела тропой орлиной
В туман и снег на узкий Чертов мост.

Нам ведом враг, и наглый и лукавый,
Не в первый раз встречаемся мы с ним.
Под знаменем великой русской славы
Родной народ в боях непобедим.

Он прям и смел в грозе военных споров,
И равного ему на свете нет.
"Богатыри!" - так говорит Суворов,
Наш прадед в деле славы и побед.

Всеволод Рождественский

*****

Отступать! – и замолчали пушки,
Барабанщик-пулемёт умолк.
За черту пылавшей деревушки
Отошел Фанагорийский полк.

В это утро перебило лучших
Офицеров. Командир сражён.
И совсем молоденький поручик
Наш, четвёртый, принял батальон.

А при батальоне было знамя,
И молил поручик в грозный час,
Чтобы Небо сжалилось над нами,
Чтобы Бог святыню нашу спас.

Но уж слева дрогнули и справа, –
Враг наваливался, как медведь,
И защите знамени – со славой
Оставалось только умереть.

И тогда, – клянусь, немало взоров
Тот навек запечатлело миг! –
Сам генералиссимус Суворов
У седого знамени возник.

Был он худ, был с пудреной косицей,
Со звездою был его мундир.
Крикнул он: "За мной, фанагорийцы!
С Богом, батальонный командир!"

И обжёг приказ его, как лава,
Все сердца: святая тень зовёт!
Мчались слева, подбегали справа,
Чтоб, столкнувшись, ринуться вперёд!

Ярости удара штыкового
Враг не снес; мы ураганно шли,
Только командира молодого
Мёртвым мы в деревню принесли...

И у гроба – это помнит каждый
Летописец жизни полковой, –
Сам Суворов плакал: ночью дважды
Часовые видели его.

Несмелов А.

*****

Ода Суворову

Сегодня мы чествуем воинов славу,
В сражении с турками пал Измаил,
Восславив великую нашу державу,
Наш гений Суворов тогда победил!

Давайте же вспомним немного героя,
Как опыт набрал он для славных побед,
И жизнь свою с измальства разумом строя,
Он в корпус кадетский пошел с юных лет,

С упорством высот достигая по службе,
Поручиком стал только лет в двадцать пять,
Обязанный ростом, не "купленной" дружбе,
А тем, что решения мог принимать,

На прусской войне под командой Фермора,
Впервые отведал он радость побед,
И дальше не знал пораженья позора,
За множество честно прослуженных лет!

Под Фридбергом прусских он бил генералов,
Орудья забрав и загнав их в болото,
Взял тысячу пленных, пройдя без привалов,
Ворвался в Глогау, разбита пехота!

В Нейгартене он разгромил батальоны,
Две сотни драгунов развеяны в прах,
И вот уж полковника с честью погоны,
Со славою вместе легли на плечах!

Радея о детях своих подчиненных,
Открыл он училище с денег своих,
И сам, разбираясь в науках мудреных,
Он вел арифметику в классах у них,

Затем по указу ждет Польши граница,
К Варшаве ведет авангард он в боях,
Шестьсот верст похода, покой только снится,
И снова победа на русских штыках!

Разгромлены будут и конфедераты,
В Столовичах тысяча пала в бою,
Суворову дороги были солдаты,
Лишь восемь десятков не стало в строю,

И снова свой гений, являет в сраженьях,
Суворов на первой Турецкой войне,
И вот в Туртукайских уже укрепленьях,
Противник разбит, его лагерь в огне!

Потом на Урале начало восстанья,
Суворова шлют усмирять там мятеж,
Хоть взят Пугачев, для суда, наказанья,
Суворов ему составляет картеж,

На юге России идет лихолетье,
И с Турцией вновь разгорелась война,
И здесь снова видим побед мы соцветье,
За Фокшан и Рымник дают ордена,

А там Измаил – непреступные стены,
И рвы в десять метров залиты водой,
Приехал Суворов, пошли перемены,
Шесть дней тренировки и поутру в бой,

Шесть сотен орудий до этого сутки,
По крепости били, готовя удар,
Кидает Суворов свои прибаутки,
Ну, что зададим сераскеру мы жар,

И падает вновь неприступная крепость,
Потери у наших - один ведь к семи,
И в этом талант, гениальность, известность,
Что, потом, не кровью к победе мы шли!

Бывало потом полководцев не мало,
Что тратили жизни легко и не раз,
Чтоб женщина снова солдат нарожала,..
А, что мы в итоге имеем сейчас?

Да он воспевал не число, а уменье,
За взгляды прямые в опалу попал,
Но вновь доказал своей жизни значенье,
Когда через Альпы поход совершал,

Ну, что ж полководцу великому слава,
Хоть мы и раздали итоги побед,..
Россия пока, что "большая держава",
Вот только Суворовых больше в ней нет!

Филатов Олег

*****

– Не ходи, Суворов, через Альпы, –
Говорил ему Наполеон.
– Там твои орлы оставят скальпы,
У меня там войска миллион.

Говорю тебе я как коллеге,
Как стратег стратегу говорю,
Там твои помёрзнут печенеги
На конфуз российскому царю.

Знаю, ты привык в бою жестоком
Добывать викторию штыком,
Но махать под старость альпенштоком –
Нужно быть последним дураком.

Но, упрямый проявляя норов,
В ратной сформированный борьбе,
Александр Васильевич Суворов
Про себя подумал: "Хрен тебе!"

И светлейший грянул, как из пушки,
Так, что оборвалось всё внутри:
"Солдатушки, бравы-ребятушки,
Чудо, вы мои богатыри!

Нам ли узурпатора бояться?
Бог не выдаст, не сожрёт свинья.
Где ни пропадала наша, братцы?!
Делай, православные, как я!"

И, знаменьем осенившись крестным,
Граф по склону первым заскользил,
Этот миг на полотне известном
Суриков, как мог, изобразил.

Так накрылась карта Бонапарта
Ни за грош, пардон, ни за сантим...
С той поры мы в зимних видах спорта
Делаем француза, как хотим.

Иртеньев Игорь

*****

"Я – русский, какой восторг!" –
Кричал молоденький капрал,
Взбираясь с ротой мушкетёров
На земляной учебный вал.

Полон стремлений и надежд,
Наследник ратных дел арийских,
Он знал, на свете нет сильней
Солдата из земель российских.

"Я – русский, какой восторг!" –
Твердил бывалый офицер.
Легко снося труды похода,
Бойцам показывал пример.

Питался кашею и щами,
Служил исправно, рвался в бой.
Лень, скуку, слабость и сомненья
Гонял холодною водой.

"Я – русский, какой восторг!" –
Вздыхал всей грудью генерал
И в тишине штабной палатки
Пером план боя рисовал.

Да, турок больше нас раз в восемь.
Внезапность, натиск – вот расчёт.
Пусть артиллерия бьёт с флангов,
Успех пехота разовьёт.

"Я – русский, какой восторг!" –
Шептал измученный фельдмаршал,
Когда чрез Альпы, напролом
Повёл войска походным маршем.

Мы помним, князь, Твои дела,
Победы, Славу, шум сражений.
Веди же русичей вперёд,
Герой, не знавший поражений.

Антонов А.

*****

Сынов великих всех не счесть,
Что подарила миру Русь.
Для нас потомков – это честь.
Сказать об этом не боюсь.
Своим талантом и умом
Мир удивляли каждый раз.
По кирпичу, как строят дом,
Всех совершенствовали нас.
И просвещали разум наш,
Да продвигали всё вперёд.
Одни считали за кураж,
Твердили: "Это не пройдёт!"
Но верил оптимист всегда:
Фортуна к счастью приведёт,
И жизнь забьёт ключом тогда,
Да каждый место в ней найдёт.

Поведаю для вас, друзья,
Историю одной семьи.
Об этом умолчать нельзя,
Достойная - большой любви.
В семье Суворовых, в Москве,
Родился слабенький сынок.
Родные были все в тоске.
И генерал-отец, он смог
Всех убедить, не горевать,
Напрасно смерть не призывать.
"Сумеет выжить всем назло,
Да принесёт стране добро,
Прославит сын наш древний род,
Гордиться станет им народ".
И слово он своё сдержал:
Вниманье много уделял.

Был в воспитании он строг,
Да закалял его, как мог:
Водой холодной обливал,
Вёрст десять бегать заставлял,
Да ношу тяжкую носить,
Семь языков подряд учить.
Любимым был его предмет:
История военных лет.
Как только первый крик издал,
Отец на службу записал
Простым солдатом рядовым.
Так мальчик числился живым.
В семнадцать лет капралом стал.
Науки быстро постигал.
А первый офицерский чин,
Поручика он получил.

Себя в бою он не жалел,
Того же от солдат хотел.
Отвагу, храбрость проявлял,
Да мудрый всем совет давал.
Во многих битвах он бывал,
Во всех сраженьях побеждал.
Семь лет шла с Турцией война,
Сдавались с боем города.
Восстанье в Польше подавил,
Да Пугачёва разгромил.
За это орден получил.
Теперь фельдмаршалом ходил.
Швейцарский совершил поход,
Да Итальянский переход,
Разбил французские войска.
Настала вскоре тут зима.

Он в окружение попал,
Но армию свою не сдал.
Он через Альпы перешёл,
Домой с победою пришёл.
Ему шёл сорок третий год.
Гордился им уже народ.
Да славу громкую имел,
А вот семьи он не имел.
Отец решил его женить,
Для сына отпуск стал просить.
Невесту подобрал ему,
Довольно – юною к тому.
Ей шёл лишь двадцать третий год.
Но беден был отца весь род.
Князь Прозоровский дочь любил
И замуж выдать рад он был.

Она красавицей слыла,
Блистала на балу всегда,
Да только вот умом - бедна:
Совсем безграмотной была.
Жених был ростом очень мал:
Ей до плеча лишь доставал,
Морщинистый и неказист,
К тому же - очень норовист,
На ногу левую хромал,
Парик совсем не одевал,
Хоть волос редким, тонким был,
И красотою он не слыл.
Суворов получил письмо
От будущей жены оно:
"Я, сударь, Вам рожу детей,
Все будут с красотой моей,
А с Вашим только лишь умом"
"Боюсь ужасно об одном,
Что будет всё наоборот.
Никто не знает наперёд" -
Он тотчас ей ответ свой дал.
Наполовину угадал.

Пришлось Варваре, как жене,
Повсюду с мужем быть везде:
По гарнизонам с ним бывать,
О светской жизни забывать.
Варвара дочку родила,
Её "Наташей" назвала.
Лицом она в отца была,
А ум от матери взяла.
Да стала мужу изменять,
По чину с младшими гулять.
Суворов тотчас выгнал прочь.
Забрал с собою свою дочь.
Затем жене он всё простил,
Обратно в дом свой воротил.
Но неверна ему была,
И жизнь развратную вела.
Развёлся с нею навсегда,
Солдатам посвятил себя.
Варвара сына родила,
Его Аркашей назвала.
Военным станет, как отец,
В военном деле будет - спец.
Да с красотою в свою мать,
А ум отца сумел он взять.

Отец достиг больших высот:
Гордился русский им народ,
Великим полководцем стал,
Солдат своих всех уважал.
Екатериной был любим,
" Обласкан" ею и храним.
Когда же умерла она,
Попал в опалу он тогда.
Царь Павел невзлюбил его.
Ждал подчиненья от него.
Суворов написал трактат:
В бою как надо побеждать.
Прямым протестом стал тогда
Уставу батюшки царя.
За это Павел невзлюбил
И тотчас в ссылку водворил,
В село Кончанское пожить,
В край Новгородский вмиг отбыть.

Достался дом большой в Москве
Его, невернейшей, жене.
Два года в ссылке он пробыл.
И Павел – царь его простил.
Отправил снова на войну,
Сражаться с Францией ему.
Французов быстро он разбил,
И титул князя получил.
Да царь приказ тотчас издал:
Генералиссимуса дал.
И в битвах всех тогда времён,
Суворов не был побеждён.
Но эта страшная война
Забрала силы все сполна.
Скончался в семьдесят он лет.
Себя он истязал на нет.

Себе комфорта не просил,
Одежду лёгкую носил,
Ходить спокойно не умел,
А бегал и мороз терпел,
Не ездил, а всегда скакал,
Так организм свой закалял.

Рожкова Тамара

*****

Суворов

1. Опала 1798 год

- 1 -

Зима. Проспекты все впотьмах,
То снег, то ростепель напала.
Бьют барабаны. На домах
Расклеены указы Павла.
Их много этою зимой, -
Один еще не пожелтеет,
Глядишь, другой уж сверху клеят:
"Размер для шляп - вершок с осьмой,
Впредь не носить каких попало,
Впредь вальс в домах не танцевать,
Впредь Машками под страхом палок
Не сметь ни коз, ни кошек звать..."
Перед дворцом помост сосновый,
На невском ледяном ветру
Здесь второпях возводят новый
Холодный памятник Петру.
Должно быть, в пику Фальконету
В нем будет все наоборот:
В проекте памятника нету
Руки, протянутой вперед,
Ни змея, ни скалы отвесной -
Он грузно станет на плите,
Казенный и тяжеловесный.
Да, времена теперь не те,
Чтоб царь, раздетый, необутый,
Скакал в опор бог весть куда...
Из всех петровских атрибутов
Вы палку взяли, господа;
Ей освященные уставы
Нейдут у вас из головы.
Давно развеян дым Полтавы,
Еще далек пожар Москвы,
Ржавеют в арсеналах пушки,
Зато сияют кивера...
Пять лейб-гвардейцев на пирушке
Решили, что царя пора...
Пора, а что - нам неизвестно.
Но у Гостиного двора
Кинжал какой-то житель местный
Купил, промолвивши: "Пора..."
Пора, а что - мы не дознались,
Но есть донос, что до утра
В трактире в нумере шептались,
Все повторяли: мол, пора...
И в снег, и в хлябь, и в непогоду
Возводят замок у Невы;
Еще в сырых подтеках своды,
А уж кругом копают рвы.
До света, обогнав зарю,
Везут кирпич дорогой зимней -
Такая спешка, словно Зимний
Стал подозрителен царю.
В вороньем гаме, в птичьем грае
И в неразборчивом "ура-а!",
То каркая, то замирая,
К нему доносится: "Пор-р-а..."
Он с детства помнит это слово.
Он в страхе ищет до сих пор,
Где тот гвардеец, тот актер
На роль Григория Орлова?
Как наперед его узнать?
И ночью в поисках измены
Он сам выстукивает стены,
И шпагой тычет под кровать,
И, съежившись, поджав колена,
Не в силах до утра уснуть,
Решается попеременно
То всех сослать, то всех вернуть.
Санкт-петербургской ночью серой,
Пугая сторожей ночных,
Осатанелые курьеры
Несутся на перекладных;
Их возвращают с полдороги,
Переправляют имена:
"Снять ордена, упечь в остроги",
"Вернуть. Простить. Дать ордена".
И в эту ночь к Ямской заставе
Курьер скакал во весь опор.
Он, у ворот коней оставив,
Вбежал на постоялый двор.
Потребовал стакан спиртного
И на закуску что-нибудь
И, нахлобучив шляпу, снова
Готов был ехать в дальний путь.
Но два проезжих офицера,
Пока не улетел в карьер,
Схватили за полу курьера:
"К кому вы, господин курьер?"
"Да что вы, господа, как можно?!
Язык казенный под замком.
Но так и быть..." Он осторожно,
Чуть слышно крикнул петухом...

- 2 -

Господский дом в селе Кончанском
С обеда погружен во тьму.
Везде лампадки, как в мещанском
Добропорядочном дому.
Хозяин экономит свечи,
Он скуповат по мелочам.
Когда не спится, возле печи
Он греться любит по ночам;
Бывает, примостив лучину,
В одном шлафроке, босиком,
Сев по-турецки на овчину,
Играет в шашки с денщиком:
"Опять ты, Прошка, пересилишь.
Опять мне в дамках не бывать..."
"Тут нужен ум, Лексан Василич,
Ведь это вам не воевать.
Ну, проигрались, что за горе?
Вам нынче в шашки не с руки,
По нонешним годам в фаворе
Те, кто умеет в поддавки..."
Суворов знает - Прошка снова
Все то же скажет, что вчера.
И все ж готов он до утра
Сидеть и слушать слово в слово,
Что Прошка скажет, как польстит.
Нет, Прошка лестью не унижен;
Его хозяин стар, обижен,
На батюшку царя сердит.
При матушке Екатерине
Он на другой манер серчал:
Прижмут ли, обойдут ли в чине, -
Бывало, бегал да кричал.
А нынче счет забыл обидам,
Сидит, молчит, не дует в ус,
Но Прошку не обманешь видом,
Он знает твой и нрав и вкус.
Пусть для других умен да тонок,
Пусть для других ты генерал,
А с Прошкой в бабки ты играл,
Для Прошки ты всю жизнь ребенок.
Он знает, чем утешить кстати:
То вдруг с три короба наврет,
То петь начнет, то Павла татем,
Курносым немцем назовет.
И, в Прохоре души не чая,
Ты только для порядку, зря,
Прикрикнешь, будто бы серчая,
Чтоб он не смел так про царя;
А сам уж шлешь его к буфету,
Пусть там пошарит по углам
Да принесет графинчик к свету
Запить обиду пополам.
Вот и сейчас - слыхать отсюда -
Он отмыкает поставец,
И тихо тренькает посуда,
Как еле слышный бубенец.
Но что за наважденье! Прошка
Уже давно пришел с вином,
А звон стеклянный за окном
Еще летит по зимним стежкам.
Еще летит, и вдруг - к дверям,
Так громко, словно бьют бокалы,
И если б волю дать коням,
Так тройка б в двери проскакала...
Дверных запоров треск мгновенный,
Шум раздвигаемых портьер,
И в дверь полуторасаженный
Влезает весь в снегу курьер.
Лампадки словно ветер сдул,
Во всем дому дрожат стаканы,
И сам Суворов, встав на стул,
Целует в щеку великана.
"Скакал? Коням намылил холки?
Небось война, коли за мной?
Эй, Прошка! Дай мундир мне с полки,
Готовь карету четверней!"
Он наискось рванул пакет -
Там был рескрипт о возвращенье,
Не прошенное им прощенье,
А про войну - и слова нет.
"Эх вы, гоняете без толку,
Напрасно будите людей!..
Не надо, Прошка, лошадей,
Мундир обратно спрячь на полку!
А ты, курьер, моя душа,
Не сетуй, что скакал задаром,
Березовым кончанским паром
Попарься в баньке не спеша;
Поспишь, управишься с обедом,
Пропустишь стопку - и лети...
Глядишь, по твоему пути -
И я в субботу тронусь следом.
А что сердито говорю,
Ты не горюй. Не ты в ответе,
Что б ни привез курьер в пакете,
За быстроту - благодарю".
...

В субботу, взяв с собой рескрипт,
Суворов выехал в столицу,
И вот полозьев мерзлый скрип -
И по бокам пошли стелиться
Поля... поля. Через поля
Весь день трусить своей дорогой
И к ночи, печку запаля,
Заснуть в избе. А утром: трогай!
Да не спеша. Чай, позван он
Не для войны, не для похода...
А коли так, то есть резон
Сослаться на болезнь, на годы,
На бездорожье. Подождут.
На что ты им? У них в наградах
Не тот, кто штурмом брал редут,
А тот, кто мерз на вахтпарадах.
Уж не затем ли нам спешить,
Чтоб в первый день, боясь доноса,
Мундирчик с фалдочками сшить
И прицепить к сединам косу?
Слуга покорный! Он глядит
В заиндевевшее окошко.
В кибитке рядом с ним сидит
Его денщик и нянька - Прошка.
"Эй, Прошка! Прошка!" - Прошка спит.
Он пахнет водкой и капустой.
Опять напился!.. Стук копыт,
То столб, то крест, то снова пусто,
Копыта месят снег и грязь,
Возок то вниз, то вверх взлетает,
Фельдмаршал, к стенке привалясь,
Плутарха медленно листает.

- 3 -

Он под военною трубой
Был вскормлен, вспоен и воспитан.
И добрый барабанный бой
Не раз в бою им был испытан.
На неприступный Измаил
Ведя полки под вражьи клики,
Он барабанный бой ценил
Превыше всяческой музыки.
Но то, что нынче над Невой,
На барабан не походило:
И день и ночь по мостовой,
Как будто градом, колотило,
Сквозь снег, сквозь волн балтийских плеск
Однообразно, как машина,
Воловьих шкур унылый треск
И прусских дудок писк мышиный.
Фельдмаршал ждал в приемном зале
И слушал барабанный стук.
"И так всю жизнь?" Ему сказали,
Что так всю жизнь. Что от потуг
На барабанах рвутся шкуры.
В них снова лупят, починя.
На потолках дрожат амуры -
Один упал третьего дня.
Сильнее прежнего курнос,
Царь в зал вбежал, заткнув за лацкан
Еще не читанный донос.
Фельдмаршал был весьма обласкан,
Еще с порога спрошен: "Где же
Наш русский Цезарь?" Обольщен.
И надо ж быть таким невежей
И грубым чудаком, как он,
Чтобы, зевнув на комплименты,
Перевести тотчас же речь
На контрэскарпы, ложементы,
Засеки, флеши и картечь;
Ворчать, что зря взамен атак
На смотры егерей гоняют,
И долго шмыгать носом так,
Как будто во дворце воняет.
Здесь все по-прусски, не по нем.
Царь вышел вместе с ним на площадь,
Там рядом с Павловым конем
Ему была готова лошадь.
И, вылетев во весь карьер,
Поехали вдоль фронта рядом -
Курносый прусский офицер
С холодным оловянным взглядом
И с ним бок о бок старичок,
Седой, нахохленный, сердитый,
Одетый в легкий сюртучок
И в старый плащ, в боях пробитый.
Нет, он не может отрицать -
Войска отличный вид имели,
Могли оружием бряцать
И ноги поднимать умели.
Не просто поднимать, а так,
Что сбоку видишь ты - ей-богу! -
Один шнурок, один башмак,
Одну протянутую ногу.
А косы, косы, а мундир,
Крючки, шнурки, подтяжки, пряжки,
А брюки, пригнанные к ляжкам
Так, что нельзя попасть в сортир!
Но это ничего. Солдат
Обязан претерпеть лишенья.
Мундирчик тоже тесноват -
Неловко в нем ходить в сраженья.
Зато красив! Вселяет страх!
Тотчас запросят турки миру,
Завидев полк в таких мундирах,
В таких штанах и галунах.
Но дальше было не до шуток.
Полк за полком и снова полк -
И все, как дерево, и жуток
Вид плоских шляп, кургузых пол,
Нелепых кос. Да где ж Россия?
Где настоящие полки,
Подчас раздетые, босые,
Полмира бравшие в штыки?
Фанагорийцы, гренадеры,
Суворовцы? Да вот они -
Им дали прусские манеры
И непотребные штаны;
Им гатчинцы даны в капралы,
Их отучили воевать,
Им старого их генерала
Приказано не узнавать.
Но сквозь их косы, букли, пудру
Он сам их узнает. И - врешь! -
Еще придет такое утро,
Когда он станет вновь хорош.
И, наплевав на все доносы,
В походе в первый день войны
Рассыплет пудру, срежет косы
И перешить велит штаны.
Он рысью тронул вдоль квадрата
Молчавших войск. Но за спиной
Уже кричал ему штабной:
"Велит вернуться император!"
*Скажи царю, что я не волен
Исполнить то, что он велит.
Скажи царю: Суворов болен,
Мол, брюхо у него болит..."

- 4 -

На целый город разговору:
Кого фельдмаршал посетил,
Что нынче говорил Суворов,
Над чем он давеча шутил.
О шпагах вышло повеленье -
Носить их, как у пруссаков,
Ремень по самые колени,
Эфес почти у башмаков;
Она по пяткам била вечно
И с громом путалась у ног.
Такого случая, конечно,
Фельдмаршал упустить не мог.
Намедни, отворив карету,
Он вдруг застрял на полпути,
Представясь, будто шпага эта
В карету не дает взойти.
Уж он со шпагой так и эдак;
Карету обходил кругом,
И в дверцу лез, и напоследок,
Махнув рукой, пошел пешком.
Да где ж он сам? В дому Хвостова
Живет, молвою окружен;
Держась обычая простого:
С утра больную ногу он
Оденет в туфель крымский красный,
А на здоровую - сапог,
Камзол натянет канифасный,
Чтоб не простыл пробитый бок.
Напьется вместе с Прошкой чаю,
Газету спросит. У окна,
Своим бездействием скучая,
Сидит почти что дотемна.
Весь день, сведенные в квадраты,
По улице идут солдаты.
У них то нос, то рот, то лоб
От частого битья опухли.
Их лакированные туфли
По жидкой грязи - шлеп да шлеп.
Да что греха таить! Как прежде,
Он жаждет славы, звезд, крестов,
И геральдических листов,
И громких титлов. Он в надежде
Еще служить. И в час, когда
В дому клевретов не бывает,
Достав мундир, он иногда
Его по форме надевает.
Пока Суворов жив, пока
Не гнет он старые колена,
Еще надежда есть в полках,
Что армия уйдет из плена
Голштинских палок и затей,
Что гатчинцев еще удавят.
И в гарнизонах ждут вестей,
Что вновь Суворов службу правит.
Просить пардону? Не дождутся.
Зато он нынче попросил
Пустить домой. Мол, обойдутся
И без него... Дождь моросил,
С залива ветер креп под вечер,
Кругом ни плошек, ни огней.
Давно пора зажечь бы свечи,
Да при свечах еще тошней.

- 5 -

Взяв дозволенье на дорогу,
Он утром выехал. Кругом
Бой барабанов. Трогай, трогай!
Вот дом с последним кабаком;
Мелькают фалды, шляпы, шубы...
Вот и шлагбаум промелькнул.
Присвистнув, кучер вскинул чубом
И в поле круто завернул.
Копыта месят снег и грязь;
Возок то вниз, то вверх взлетает.
Фельдмаршал, к стенке привалясь,
Плутарха медленно листает.

2. Последний поход 1799 год

- 1 -

В швейцарском городке Таверна
Суворов дал привал войскам.
Ночь выдалась дождливой, скверной,
Туман сползал по ледникам,
Ветра с предгорий, как в мешок,
В тавернскую долину дули;
Как будто в Пскове или в Туле
Холодный сыпался снежок.
И новобранцам было странно,
Что здесь, за тридевять земель,
В заморских иностранных стропах
Бывает тульская метель,
Что здесь у речки мужики,
Как под Калугой, сено косят,
Что бабы в праздники здесь носят
Почти рязанские платки.
Уже не первый день в походе,
Далеко занесло солдат.
Они привыкли и к погоде,
И к виду итальянских хат.
Они привыкли каждый раз
В обед, по-здешнему в сиесту,
Пить виноградный кислый квас,
Есть длинное, как нитки, тесто.
Но как привыкнуть им к тому,
Что, сединами убеленный,
Прямой сенатор по уму,
Сам ихний писарь батальонный
И тот не мог ответить им,
Чего они здесь не видали,
Зачем они в такие дали
Зашли с фельдмаршалом своим.
Эх! Если б им сказать, что дома
Их встретит завтра теплый кров,
Жена и дети, жар соломы,
Березовое пенье дров!..
Но где там! Вместо бани парной,
Родного дома и жены
Со старой девою - казармой
Они навек обручены;
Вновь будет тот же плац в предместье,
Где палки дискантом поют,
Где то тебя другие бьют,
То ты других, то всех вас вместе.
Нет хуже лямки гарнизонной!
Нам легче десять ран в бою,
Ночлег бездомный, марш бессонный
И даже смерть в чужом краю.
Здесь штык ценней, чем галуны,
Здесь даже ротный бросил драться.
Как мир, так - "сукины сыны",
А как война, так сразу - "братцы".
Здесь, если фуражир крадет
И квартирмейстер нас не кормит, -
Суворов сук для них найдет
И по солдатской просьбе вздернет.
Фельдмаршал впереди полка
Летает на коньке крылатом;
"Вперед, орлы! Вперед, ребята,
Не подведите старика!"
Что ж, мы его не подведем,
Все сделаем, как он прикажет,
Да только жаль: домой придем -
Спасибо нам никто не скажет.
По дому так грызет тоска,
Что офицеров не спросили,
От них секретом два лужка
Швейцаркам здешним накосили;
Поднялись рано, до зари;
Свистели травы луговые
Так, словно вновь мы косари,
А не солдаты фрунтовые.

- 2 -

"Георгий" прицепив к рубашке,
Зевнув, перекрестивши рот,
Суворов вышел нараспашку
И сел на лавке у ворот.
Штабной принес ему газету.
Суворов, посмотрев мельком,
Свернул газету колпаком
И голову прикрыл от света.
Как под Москвой с горы Поклонной,
Был сразу виден целый край;
Путь вниз - в оливковый, лимонный,
Заросший виноградом рай,
Путь вверх - по грифельным отрогам,
По снежным голубым венцам,
По зажигавшимся, багровым,
И снова гаснувшим зубцам.
А здесь, еще как до войны,
Все так же засевают нивы,
В фаянсовые кувшины
Поджарых коз доят лениво.
Суворов нехотя смотрел
На коз, на девочку-швейцарку...
Он за год сильно постарел.
Ему то холодно, то жарко.
Все чаще тянет на сенник,
Все реже посреди беседы
В нем оживает озорник,
Седой буян и непоседа.
А кажется, еще недавно,
Когда он Вену посетил,
Там над приезжим лордом славно
Он по старинке подшутил:
Четыре дня подряд являлся
К обеду в спущенном чулке,
И англичанин удивлялся
Такой причуде в старике.
Ну что же, пусть предаст огласке,
Чтоб знал британский кабинет,
Что у фельдмаршала подвязки,
Бишь ордена Подвязки, нет...
Теперь не то: он сам теперь
Стал подозрительней и суше -
Нет-нет и вдруг отворит дверь,
Грозясь обрезать чьи-то уши.
Австрийский генерал-бездельник
Опять недодал лошадей,
А из России ни вестей,
Ни пушек, ни полков, ни денег.
Ну что же, ладно! Только жаль,
Никак солдатам не втолкуешь,
Зачем зашел в такую даль,
За что с французами воюешь.
Бывало, скажешь им: за степи,
За Черноморье, за Азов!
Вослед полкам тянулись цепи
Переселенческих возов...
А тут - как об стену горохом,
Тут говоришь не говоришь -
Рязанцы понимают плохо,
На кой им шут сдался Париж.
"Эй, Прошка!" - "Что?" -
"Послушай, Прошка,
Ведь все-таки фельдмаршал я.
А ты мне, старый черт, белья
Не хочешь постирать ни крошки.
Вот царь велит мне взять Париж,
Одержим мы с тобой победу,
А ты напьешься, задуришь, -
Так без рубашки я и въеду?"
"Я б рад стирать, да нелегко,
Погода все стоит сырая.
А до Парижа далеко -
Весь гардероб перестираю.
Да вы бы лучше, чем сердиться,
Сапожки б взяли да палаш
Да сверху б натянули плащ -
Недолго ведь и простудиться".
Снег перестал. Дул ветер с моря,
Дрожали первые лучи,
Надувши щеки, трубачи
По всем полкам играли зорю.
И конский храп и трубный плач
Летел по сонным переулкам
И, отскочив от стен, как мяч,
Об землю ударялся гулко.
На горном голубом ветру,
Как пробки, хлопали знамена,
За пять минут, как на смотру,
Выстраивались батальоны.
Суворов вышел на задворки,
Там запоздавшие: одни
Белили второпях ремни,
Другие штопали опорки.
Какой-то рослый новобранец,
Вспотевши, расстегнув мундир,
Никак не мог засунуть в ранец
Дареный жителями сыр.
"Не можешь, немогуузнайка!
Ну ладно, счастье, брат, твое,
Что мне попался. Сыр подай-ка
Да крепче в пол упри ружье".
Суворов, как татарин, важно
Приготовляющий шашлык,
Взял сыр, слезящийся и влажный,
И насадил его на штык.
"А коли будут разговоры,
Начнет тебя бранить сержант,
Скажи ему, что сам Суворов
Отвел штыки под провиант".
...

Последний егерский отряд
Поспешно втягивался в горы.
Почти над каждым из солдат,
Как раз на штык прийдяся впору,
Слезами молча обливаясь,
Изнемогая от жары,
Шагали в ногу, не сбиваясь,
Русско-швейцарские сыры.

- 3 -

Уже в горах ему сказали,
Что путь на Сен-Готард закрыт.
Он огляделся - грозный вид!
По скалам в пропасти сползали
И пропадали облака.
Внизу орел парил устало,
И узкая, как нож, река,
С камней срываясь, клокотала.
Тогда, оборотясь к солдатам,
Он крикнул: "Русские снега
От нас далеко. Что ж, ребята,
Возьмем хоть эти у врага!"
Старик шутил, но всякий знал:
Коль шутит он, так жди, что скоро
Махнет рукой, подаст сигнал -
Напропалую через горы.
Фельдмаршал наш - орел старик,
Один грешок за ним - горячка:
Хоть на локтях, хоть на карачках
Ползти заставит напрямик,
Он на биваке дров достанет,
Из-под земли харчи найдет,
Зато беда - кто в бой отстанет,
В атаку мешкотно пойдет.
Под ядрами, не дуя в ус,
На роту роту, полк уложит
И полк на полк, пока доложат,
Что тыл нам показал француз.
При Нови жаркий приступ был.
Мы трижды их атаковали.
Они нас трижды выбивали.
Завидев полк, идущий в тыл,
Старик примчал в одной рубахе;
Слетев с казацкого седла,
Перед полком, молчавшим в страхе,
Катался по земле со зла.
...Что ж, мы пошли в четвертый раз
И взяли Нови!.. Шли солдаты,
Сержант припоминал Кавказ,
Где он с полком бывал когда-то.
Кусая ус, седой капрал
Глядел на выси Сен-Готарда
И новобранцам бойко врал,
Что заготовлена петарда, -
Вот как забьют да запалят...
Скользя, взбираясь вверх по тропке,
Суворов объезжал отряд;
На вьючной лошади, в коробке,
Везли и жезл и ордена -
Они нужней ему в столице.
С одним "Георгием" в петлице,
В мундире грубого сукна,
Он проскакал вперед по мосту.
Дощечки тонкие тряслись.
Свистали пули. Аванпосты
Уже с французами сошлись
И первый натиск задержали.
Так начинался Сен-Готард.
Костров, иль господин Державин,
Или иной российский бард
Уже пальбу отселе слышит
И, вдохновением горя,
Уже, наверно, оду пишет,
С железной лирой говоря:
"Се мой (гласит он) воевода!
Воспитанный в огнях, во льдах,
Вождь бурь, полночного народа,
Девятый вал в морских волнах".
Средь воинских трудов суровых
Фельдмаршал муз не забывал.
Пиите бедному, Кострову,
По сто червонцев выдавал,
И все эпистолы и оды,
Всё, в чем пиита льстил ему,
В секретном ящике комода
Хранилось в кобринском дому.
По черным скалам стлался дым,
Уж третий час, как батальоны
Вслед за фельдмаршалом своим
Карабкались по горным склонам.
Скользили ноги лошадей,
Вьюки и люди вниз летели.
Француз на выбор бил. Потери -
Давно за тысячу людей.
Темнело... А Багратион
Еще не обошел французов,
Он, бросив лошадей и грузы,
Взял гренадерский батальон
И сам повел его по кручам
Глубоко в тыл. Весь день с утра
Они ползли все ближе к тучам;
Со скал сдували их ветра,
С откосов обрывался камень,
Обвал дорогу преграждал...
Вгрызаясь в трещины штыками,
Они ползли. Суворов ждал.
А время шло, тумана клочья
Спускались на горы. Беда!
Фельдмаршал приказал хоть ночью
Быть в Сен-Готарде. Но когда
Последний заходящий луч
Уже сверкнул за облаками,
Все увидали: выше туч,
Край солнца зацепив штыками,
Там, где ни тропок, ни следов,
От ветра, как орлы, крылаты,
Стоят на гребне синих льдов
Багратионовы солдаты.

- 4 -

Француз бежал. И, на вершину
Пешком взобравшись по горе,
У сен-готардских капуцинов
Заночевав в монастыре,
Суворов первый раз за сутки
На полчаса сомкнул глаза.
Сквозь сон ловил он слухом чутким,
Как ветер воет, как гроза
Гремит внизу у Госпитля.
Нет, не спалось... Затмив луну,
По небу клочья туч летали.
Он встал к открытому окну
В одном белье и необутый.
Холсты палаток ветер рвал,
Дождь барабанил так, как будто
На вахтпараде побывал.
Нет, не спалось... Впервые он
Такую чувствовал усталость.
Что это? Хворь иль скверный сон?
И догадался: просто старость.
Да, старость! Как ни говори,
А семь десятков за плечами!
Все чаще долгими ночами
Нетерпеливо ждет зари;
И чтоб о старости не помнить,
Где б штаб-квартира ни была,
Завешивать иль вон из комнат
Велит нести он зеркала.
"Послушай, Прошка!" Все напрасно,
Как ни зови - ответа нет.
Лишь Прошкин нос, от пьянства красный,
Посвистывает, как кларнет.
И всем бы ты хорош был, Прохор,
И не было б тебе цены,
Одно под старость стало плохо:
Уж больно часто видишь сны.
И то ведь правда: стар он стал -
То спит, то мучится одышкой,
И ты давно уж не капрал,
И Прошка больше не мальчишка.
И старость каждого из вас
Теперь на свой манер тревожит:
Один - сомкнуть не может глаз,
Другой - продрать никак не может.
Из темноты, с доски каминной,
Вдруг начали играть часы.
Сперва скрипучие басы
Проскрежетали марш старинный,
Потом чуть слышная свирель
В углу запела тонко-тонко.
Суворов вспомнил: эту трель
Он слыхивал еще ребенком.
Часы стояли у отца
На полке, возле русской печки;
Три белых глиняных овечки
Паслись у синего дворца.
На башне начинался звон -
Вверху распахивалась рама,
И на фарфоровый балкон
Легко выскакивала дама...
Нащупав в темноте шандал,
Он подошел к часам со свечкой.
Все было так, как он и ждал:
И луг, и замок, и овечки,
Но замок сильно полинял,
И три овечки постарели,
И на условленный сигнал
Охрипшей старенькой свирели
Никто не вышел на балкон.
Внутри часов заклокотало,
Потом раздался хриплый звон,
Пружина щелкнула устало...
Часы состарились, как он.
Они давно звонили глухо,
И выходила на балкон
Уже не дама, а старуха.
Потом старуха умерла.
Часы стояли опустело,
И лишь пружина все гнала
Вперед их старческое тело.
"Глагол времен - металла звон".
Он знал, прислушавшись к их ходу,
Что в Сен-Готарде начал он
Последний из своих походов.

- 5 -

Прорвавшись в Муттен, он узнал
От муттентальского шпиона,
Что Римский-Корсаков бежал,
Оставив пушки и знамена,
Что все союзники ушли, -
Кругом австрийская измена,
И в сердце вражеской земли
Ему едва ль уйти от плена.
Что значит плен? Полвека он
Учил полки и батальоны,
Что есть слова: "давать пардон",
Но нету слов: "просить пардону".
Не переучиваться ж им!
Так, может, покориться року
И приказать полкам своим
Идти в обратную дорогу?
Но он учил за годом год,
Что есть слова: "идти вперед",
Но нету слова: "отступленье".
Пора в поход вьюки торочить!
Он верит: для его солдат
И долгий путь вперед короче
Короткого пути назад.
Наутро созван был совет.
Все генералы крепко спали,
Когда фельдмаршал, встав чуть свет,
Пошел бродить по Муттенталю.
В отряде больше нет, хоть плачь,
Ни фуража, ни дров, ни хлеба.
Четыреста голодных кляч
Трубят, задравши морды к небу.
В разбитой наскоро палатке
Вповалку егеря лежат,
У них от холода дрожат
Кровавые босые пятки.
Пять суток без сапог, без пищи,
По острым, как ножи, камням:
Кто мог, обрывки голенища
Бечевкой прикрутил к ступням.
Где повалились, там и спали.
Иные, встав уже с утра,
Сырые корешки копали,
Сбирали ветки для костра
И шкуру павшего вола
Штыками на куски делили
И, навернув на шомпола,
На угольях ее палили.
Пусты сухарные мешки,
Ремнем затянуты покорно,
Гудят голодные кишки,
Как гренадерская валторна.
Поправив драную одежду,
Встают солдаты с мест своих
И на него глядят с надеждой,
Как будто он накормит их.
Но сам он тоже корки гложет,
Он не Христос, а генерал -
Из корок, черт бы их побрал,
Он сто хлебов испечь не может!
Он видел раны, смерть, больницы,
Но может прошибить слеза,
Когда глядишь на эти лица,
На эти впалые глаза.
На ворохе гнилой соломы
Стоял у полковой казны
Солдат, фельдмаршалу знакомый
Чуть не с турецкой ли войны.
Еще с Козлуджи, с Туртукая...
Стоит солдат, ружье в руках.
Откуда выправка такая,
Такая сила в стариках?!
Виски зачесаны седые,
Ремень затянут вперехват,
И пуговицы золотые,
Мелком начищены, горят.
Как каменный, на удивленье,
Стоит солдат, усы торчком;
В парадной форме по колени,
А ниже формы - босиком.
Подгреб себе клочок соломы,
Ногой о ногу не стучит.
А день-то свеж, а кости ломит,
А брюхо старое бурчит,
А на мундире десять дыр,
Из всех заплаток лезет вата.
Суворов подошел к солдату,
Взглянул на кивер, на мундир,
Взглянул и на ноги босые...
И, рукавом содрав слезу, -
От ветра, что ль, она в глазу? -
Спросил солдата: "Где Россия?"
Когда тебя спросил Суворов,
Не отвечать - помилуй бог!
И гренадер без разговоров
Махнул рукою на восток.
Суворов смерил долгим взором
Отроги, пики, ледники.
По направлению руки
На сотни верст тянулись горы;
Чтоб через них пробиться грудью,
Придется многим лечь. Жесток
Путь через Альпы на восток,
Вздымая на горбу орудья,
Влезать под снегом, под дождем
На стосаженные обрывы...
"И все-таки ты прав, служивый,
Как показал, так и пойдем!"
...

С рассветом возвратившись в дом,
Где ждал совет его, впервые
Он все отличья боевые
Велел достать себе. С трудом
Надел фельдмаршальский парадный
Мундир из тонкого сукна,
Поверх мундира все награды,
Все звезды, ленты, ордена:
За Ланцкорону, Прагу, Краков,
За Рымник, Измаил и Брест,
Перо с алмазом за Очаков
И за Кинбурн - алмазный крест.
Подул на орденские ленты,
Пылинки с обшлагов стряхнул,
Потом, оправив эполеты,
С усмешкой на ноги взглянул:
Не лучше своего солдата,
Стоял он чуть не босиком,
Обрывком прелого шпагата
Подметка сшита с передком.
Еще спасибо - верный Прошка,
Как только станешь на привал,
Глядишь, то плащ зашил немножко,
То сапоги поврачевал.
За дверью ждали господа -
Полковники и генералы;
Его счастливая звезда
Их под знамена собирала.
Дерфельден, и Багратион,
И Трубников... Но даже эти
Молчали, присмирев, как дети,
И ждали, что им скажет он.
Казалось, недалеко сдача.
Кругом обрывы, облака.
Ни пуль, ни ядер. Старика
В горах покинула удача.
Войска едва бредут, устав,
Фельдмаршал стар, а горы круты...
Но это все до той минуты,
Как он явился. Увидав
Его упрямо сжатый рот,
Его херсонский плащ в заплатах,
Его летящую вперед
Походку старого солдата,
И волосы его седые,
И яростные, как гроза,
По-стариковски молодые
Двадцатилетние глаза,
Все поняли: скорей без крова
Старик в чужой земле умрет,
Чем сменит на другое слово
Свое любимое - вперед!

- 6 -

Последний горный перевал...
На Рингенкопфе пела вьюга,
Холодный ветер завывал.
Гуськом, хватаясь друг за друга,
Ползли солдаты. Ни кирки,
Ни альпенштока. Ветер в спину.
Перевернувши карабины,
Шли, опираясь на штыки.
Подряд, как волны в океане,
У ног катились облака.
Протянешь руку - и рука
Сейчас же пропадет в тумане.
По сторонам тропы лежали
Обледенелые тела.
Эй, чур, не плакать! Как ни жаль их,
Но где добудешь им тепла,
Где шуба, чтобы их согреть,
Где заступ - вырыть им могилу,
Где хоть фонарь, чтоб через силу
В глаза умершим посмотреть?!
Сегодня, заклепавши туго,
Швырнули пушки под откос.
Вся орудийная прислуга
Глядела вниз, давясь от слез.
А пушки падали, стуча,
Подпрыгивая на откосах,
Теряя в воздухе колеса
И медным голосом крича.
Суворов едет рядом с нами,
Он еле жив, два казака,
Вплотную съехавшись конями,
Под мышки держат старика.
Пускай тиранит лихорадка,
Горит в груди, во рту горчит -
Суворов по своей повадке
Все ерничает да ворчит.
Артиллеристам помогая
Забыть про гибель батарей,
Австрийцев матерно ругает
Под громкий хохот егерей.
И, вдруг заметив, что отряд
Опять в дороге унывает,
Он для босых своих солдат
Тверскую песню запевает:
"Ах, что же с девушкой случилось,
Ах, что же с красной за беда?
Она все лапотки стоптала,
Не может выйти никуда".
Ни разу ни одни войска
Еще не шли по этим тропам.
На них взирает вся Европа,
Во всех углах материка
Гадают, спорят и судачат:
Пройдут они иль не пройдут,
Что ждет их - гибель или сдача?
Пусть их гадают! Только тут,
Среди лишений и страданий,
Среди камней и снежных груд,
Солдаты знали без гаданий,
Что русские везде пройдут!

- 7 -

Последний ледяной ночлег,
Вповалку с ружьями, с конями,
Друг друга прикрутив ремнями,
Плашмя ложились прямо в снег.
Где не улечься - там хоть щели
Искали в каменной стене
И, штык всадивши, на ремне
Всю ночь над пропастью висели.
Два неизменных казака
Как ехали весь день, так оба
Легли с Суворовым бок о бок,
Не выпуская старика.
У казаков глаза слипались,
А он никак заснуть не мог.
Ночь непроглядная, слепая
Закрыла от него восток.
Он неподвижными глазами
Смотрел вперед на гребень льда,
За край последних туч, туда,
Где за горами, за долами,
За пограничными столбами,
В слезах, в распутице, в морозах,
В сквозных владимирских березах,
В зеленых волнах ковыля
Лежала битая, штрафная,
Стократ проклятая, родная,
До слез знакомая земля...

3. Одиночество 1800 год

- 1 -

По крайним улицам без света,
Стараясь проскочить скорей,
В столицу въехала карета
Без гайдуков и фонарей.
Солдат, стоявший у заставы,
Ей путь загородил штыком,
Намереваясь по уставу
Дознаться, кто в ней седоком.
Но кучер с козел наклонился
И что-то на ухо шепнул -
Солдат с пути посторонился
И молча взял на караул.
Минуя караульный пост,
Карета быстро поскакала
Сперва через Торговый мост,
Потом вдоль Крюкова канала
И с громом стала у крыльца.
Два денщика, согнувши спины,
Из дверец вынесли перину
И, взяв ее за два конца,
Пройдя вдоль темных коридоров,
Внесли в покой. Под простыней,
В жару, простуженный, больной,
Закрыв глаза, лежал Суворов.
Он, застонав от боли, Прошку
Костлявым пальцем поманил,
Чтоб тот белье переменил
И в кресла посадил к окошку.

- 2 -

Суворов при смерти. С утра,
К нему слетевшись, как вороны,
Шныряют в доме доктора,
Прогуливаются шпионы.
А ближние зайти не смеют,
Боясь немилости двора.
Один лишь Прошка вечера
С ним коротает, как умеет.
Прозябнув, съежившись в комок,
Больной укутан в две шинели...
Уже которую неделю
Никак согреться он не мог.
То одеялом и платком
Прикроет Прошка, то к затылку
Из-под шампанского бутылку
Прижмет, наливши кипятком,
То руки, синие, как лед,
Себе за пазуху положит
И держит ночи напролет,
Как будто отогреть их может.
Но, как ни грей их, все равно -
Что пользы в том, когда наружу
Весь день отворено окно
И в комнате такая стужа...
"Скорей закрой окно!" - "Да что вы!
Вам померещилось! Окно!
Чай, с осени на все засовы
Законопачено оно".
И Прошка пальцем сколупнет
Кусок замазки с зимней рамы
И в доказательство упрямо
Ее показывать начнет.
"Да, показалось... Но откуда
Так дует ветер, словно с гор?
Еще альпийская простуда
Не отпускает до сих пор.
Метель кружится по отрогам,
Того гляди, сметет на дно...
Пока не поздно, ради бога,
Закройте кто-нибудь окно!.."
И чтобы не сердить больного,
Придется Прошке встать к окну
И, створку отодрав одну,
Тотчас ее захлопнуть снова.
"Ну вот, как будто и теплей,
Теперь совсем другое дело...
Да кипятку в бутыль подлей,
Чтоб кровь в висках не холодела".
Сейчас тряхнуть бы стариною,
Воды черпнувши из Невы,
Вдруг нестерпимой, ледяною
Обдаться с ног до головы.
Клин клином вышибить! Но где там,
Когда не шевельнуть рукой,
Когда небось уж гроб с глазетом
Давно заказан в мастерской!
Все можно взять у человека:
Чины, награды, ордена,
Но та холодная страна,
Где прожил он две трети века,
И синие леса вдали,
И речки утренняя сырость,
И три аршина той земли,
Скупой и бедной, где он вырос,
Земли, в которую его
Вдвоем со шпагою положат, -
Ее ни месть, ни плутовство,
Ничто уже отнять не сможет!
Среди хлопот, обычных дел
Он редко замечал природу,
Но вдруг сегодня захотел
К песчаному речному броду
Подъехать на рысях в жару
И жадно воду пить из горсти;
Или, к своим оброчным в гости
С ружьем забравшись поутру,
Из камышей пальнуть по уткам;
А коли на дворе зима -
По новгородским первопуткам
Скакать в лесу, чтоб бахрома
С ветвей за шиворот, чтоб тело
Кололо снегом, чтоб лиса,
Как огненная полоса,
Вдруг за стволами пролетела...
Разжечь костер, чтоб вдруг в дыму
Вспорхнула вспугнутая галка...
Все это вовсе ни к чему -
Да умирать уж больно жалко!
И, Прошку с толку сбив, теперь,
Когда все щелочки заткнули,
Он просит, чтоб открыли дверь
И окна настежь распахнули.
"А помнишь, Прошка, в Измаиле
Как ты горячкою хворал?"
"Еще б не помнить! Был в могиле,
Да бог раздумал, не прибрал".
"Ты вспомни, Прошка, ты похоже,
Почти как я, болел в те дни:
Я рук не подниму - ты тоже
Не мог поднять их с простыни,
И кости у тебя болели,
И лоб, как у меня, потел...
И уж не думал встать с постели,
А помирать все не хотел.
Сперва садился на кровать,
Потом ходил, держась за стену...
Вот так и я: глядишь, опять
И встану и мундир надену...
Что плачешь? Думаешь, не встать?
Сам знаю - время в путь-дорожку.
Начнет за окнами светать,
Один как перст ты будешь, Прошка.
Да разве ты один такой?
Пересчитай полки и роты -
Как только выйду на покой,
Все будут без меня сироты..."
Но Прошка, привалясь к стене,
Не выдержав ночей бессонных,
Уже дремал и монотонно
Поддакивал ему во сне...
И ни души кругом... Ну, что же,
Пока ты важный господин,
Так все готовы лезть из кожи,
А умирать - так ты один...
Он поспешил глаза смежить,
Чтоб не прочли в последнем взоре
Безумную надежду жить,
Людское, будничное горе.

- 3 -

Вдоль долгих улиц гроб несли.
На бархате ряды регалий,
Оркестры медным шагом шли,
Полки армейские шагали.
Чтоб этим оскорбить хоть прах,
В эскорт почетный, против правил,
В тот день заняв их на смотрах,
Полков гвардейских не дал Павел.
Ну, что ж! Суворов, будь он жив,
Не счел бы это за обиду;
Он, полстолетья прослужив,
Привык к походному их виду,
Он с ними не один редут
Взял на веку. И, слава богу,
За ним в последнюю дорогу
Армейские полки идут.

Константин Симонов