Фьезоланские нимфы — Джованни Боккаччо

I

Амур мне петь велит. Пора настала.
Он в сердце, как в дому, провёл лета.
Великолепье сердце мне связало,
Блеск ослепил; я не нашёл щита,
Когда лучами душу пронизало
Сиянье глаз. Владеет мною та,
Что, ночь и день из слёз и воздыханий
Сплетя, томит — вина моих терзаний.

II

Амур меня ведёт и побуждает
В труде, что я отважился начать!
Амур меня на подвиг укрепляет,
И дар, и мощь — на всём его печать!
Амур меня ведёт и просвещает,
Внушив мне долг — о нём повествовать!
Амур меня подъял для воссозданья
Старинного любовного преданья!

III

И вот — всю честь ему воздать я смею:
Ведь водит он один пером живым,
Что вручено мне донною моею
Достойнейшей: никто с ней не сравним.
Всех выше добродетелью своею,
Красой и благородством неземным,
В упрёк она не слышала б ни слова,
Когда б хоть миг была не столь сурова.

IV

Теперь молю у вас я обороны,
Любовники счастливые! Мой враг —
Завистник злоречивый, распалённый
Да всякий, кто в любви и нищ, и наг.
И вас, все в мире дорогие донны,
Не с сердцем ледяным, от ваших благ
Молю — молить одну: не будь надменной
С тем, кто перед тобою — раб смиренный!

V

Давно когда-то Фьезоле не знало
Ни стен, ни частокола; весь народ, —
А было там людей в те поры мало, —
Ютился у излюбленных высот
Окружных гор; и брошена лежала
Внизу равнина — из-за терпких вод
Болотных, непригодных человеку
И разливавшихся в большую реку.

VI

Царила вера ложная в то время
В порочных, лживых, грубых, злых богов,
И так взросло зловреднейшее семя,
Что всякий мнил: их светлый лик таков
На небе, как и здесь. Людское племя
Им не жалело празднеств, и даров,
И почестей. А всех превыше чтили
Юпитера в его державной силе.

VII

Ещё царила той порой богиня,
Что названа Дианою. Она,
Для многих жён заветная святыня,
От девственниц особо почтена.
И той — её прямая благостыня,
Что век свой целомудрию верна.
И с торжеством таких она немало
В свои леса и рощи принимала.

VIII

А многие бывали при рожденье
Посвящены родителями ей —
То по обету, то в благодаренье
За милости и блага для детей.
Диана всех брала в своё владенье
Охотно: для неё всего милей
Девичество хранить, бежать пред мужем:
Пускай мы браку, суетные, служим.

IX

Итак, по всей земле высоко чтили
Богиню-девственницу. Но к холмам
Вернёмся фьезоланским. Тут служили
Ей ревностно. Во славу ей, а вам
В услышанье перескажу я были
О девственном содружестве. Все там
Тогда прозваньем нимфы величались
И с луком, и со стрелами являлись.

Х

Из этих дев Дианой набиралось
Число большое тут, в краю холмов,
Хоть в их среде открыто оставалась
Она лишь изредка: на ней трудов
Лежала тьма: для всей земли старалась
Дать от обид мужских она покров;
Но ежели во Фьезоле бывала,
Такой и вид, и облик принимала:

XI

Стройна и высока, равна красою
Величью, взором и лицом она
Лучилась столь лучистою звездою,
Что верилось — в Эдеме создана,
Вблизи слепила смертный взор собою,
Сиянием лучей окружена,
А кудри светлые — не словно злато:
Их цвет к лицу шёл более богато.

XII

Она обычно вольно распускала
Над шеей незакрытой их разлив;
Туника в лёгких складках ниспадала,
Стан стройный покрывала, не сокрыв;
Ткань тонкая вся белизной сияла
Безукоризненной; на ней красив
Был крепкий пояс; а поверх порою
Пурпурный плащ — огнистою игрою.

XIII

Летами — двадцать пять — являлась дева,
Как юной мощи полная пора.
Во длани лук она держала слева,
Колчан висел у правого бедра,
Весь полный стрел, — разить в порыве гнева
Не только зверя, — нет: разит, бодра,
За нимф и за себя пылая местью,
Мужей, кто б ни был — шаг ступи к бесчестью!

XIV

И Фьезоле такою посещала
Диана — нимф любезных повидать,
Им милости и блага расточала
И часто их любила собирать
У светлого ль ручья, иль где ширяла
Лесная тень, — в те дни, когда сиять
Дано всё выше солнцу и согрето —
Не в холоде, не в зное — медлит лето.

XV

Тут нимф она в беседах укрепляла
Блюсти священный девственный обет.
Подчас охоты, ловли обсуждала —
Занятий их любимейший предмет —
Меж тех холмов: они зверей немало
Травили, их отыскивая след.
К успехам впредь и ради упражненья
Она давала девам наставленья.

XVI

Она была их мудрая опора,
Как я сказал, в ловитвах и стрельбе.
А уходя, всего того собора
Наместницу Диана по себе
Им оставляла — нимфу, властно, скоро
Её избрав. И в клятве и божбе
Все обещали ей служить покорно
Иль гибнуть от её стрелы позорно.

XVII

Ей подчинялись с ревностью великой,
Она как бы Дианою была.
И каждая, одетая туникой
(Льняная, тонкотканна и бела), —
Гроза смертельная всей твари дикой,
У каждой лук — на смелые дела.
Хоть леопард ей попадётся пёстрый, —
Без промаха сражён стрелою острой.

XVIII

Тогда земля цвела красою мая,
Цветами яркими светился луг,
И соловьи, блаженство изливая,
У светлых вод влюблённость пели вслух.
И юноши, в огне любви пылая,
Отвагой, радостной питали дух,
Когда во Фьезоле пришла Диана
Держать совет средь воинского стана.

XIX

Среди цветов и трав земного лона,
У светлого ручья, что чуть шумит
И медленно влечёт волну у склона
Чечер-горы, с той стороны, где вид
На солнце в полдень, в выси небосклона
Лицом к лицу слепительный открыт, —
Ручья, что ныне все зовут Аквелли,
С Дианой нимфы всей толпой сидели.

XX

Итак, толпа блестящая шумела
На светлом берегу у ручейка.
Одна из нимф нежданно, быстро, смело
Воспрянула, пряма, стройна, легка,
И в рог певучий громко зазвенела,
Чтоб смолкли все. И рог молчит. Рука
Рог опустила. Все сидят. Молчанье.
Все смотрят на Диану в ожиданье.

XXI

Она сказала, как обыкновенно,
Что каждая должна себя блюсти,
Чтоб муж не подошёл к ней дерзновенно.
«А лишь случись мужчину здесь найти,
Извергну, как врага, его мгновенно, —
Посмей он к вам с обманом подойти
Или с насильем. Та ж, кто обольстится, —
Та жизни от руки моей лишится».

XXII

А между тем, сокрытый в чаще тёмной,
Где этот грозный заседал совет,
Безусый юноша, румяный, скромный, —
Да было ль Африко хоть двадцать лет? —
С кудрями светлыми, с улыбкой томной,
Весь — словно лилия иль роза, нет —
Как яблочко (здесь, недалёко с детства
С родителями жил он без соседства), —

ХХIII

Вдруг юноша, сокрытый, очутился
Вблизи Дианы. Шаг ещё ступил, —
И говор нимф, что звонко разносился,
И вид живой его остановил.
Тогда в пещеру тихо он сокрылся,
И слушал, и дыханье затаил.
Невидимый блистательным собором,
В него впился он напряжённым взором.

XXIV

Глядит: Диана, властная, сурова
В делах и в мыслях, выше всех стоит,
И говорит, и запылать готова,
И гневно луком, стрелами грозит;
А нимфы робки, не проронят слова,
Страшит их и чарует грозный вид
Её чела, — безмолвны, бездыханны,
Потрясены угрозами Дианы.

XXV

И видит: по велению богини,
Встаёт одна из нимф, легка, быстра
(А избрана по той она причине,
Что всех достойнее). «Пришла пора, —
Глас прозвучал, — вас покидаю ныне.
Сидите. Слушайте. Стоит сестра
Пред вами, Альфинея. Почитайте
Её теперь как бы меня. Прощайте».

XXVI

Стоял и слушал Африко, дивуясь.
И приковала взор его одна.
И через миг, лицом её любуясь,
Почуял: сердце ранено до дна.
Уже вздыхал и чувствовал, волнуясь,
Огонь любви. Так жарко зажжена
Желания вся нега: любоваться
Лишь ей одной, одной — не оторваться.

XXVII

Он говорил себе: «О, кто б со мною
Равнялся в счастье, — только бы её,
Вот эту девушку — назвать женою?!
Мне сердце шепчет вещее моё:
Никто б не жил блаженней под луною.
Когда б не гнев богини — о, своё
Свершил бы я, — её бы взял я силой,
И у меня никто б не отнял милой».

XXVIII

Так чаща свежая ещё таила
Любовника влюблённого, — воздев
Чело, Диана видит, что светило
Дневное в небе никнет, потускнев,
Лишённое лучистости и пыла, —
И вот она и лик весёлый дев
Идут на холм, поют, непринуждённы,
Прекраснейшие песни и канцоны.

XXIX

И Африко, очей не отрывая,
Глядит и слушает. Встают, и вот
Его любимую зовёт другая:
«Пойдём же, Мензола!» Она встаёт —
И так легка, подружек нагоняя!
Рассыпался прекрасных нимф народ
По хижинкам укромным понемногу,
Диану проводивши в путь-дорогу.

XXX

Пятнадцать было нимфе лет едва ли,
Златились кудри длинные у ней,
Её одежды белизной сияли,
Прекрасен был лучистый взгляд очей.
Кто в них глядел, не ведал тот печали;
Вид ангела, движенья — нет стройней,
Рука стрелой играет заострённой.
Но где теперь покинутый влюблённый?

XXXI

Он одинок, задумчивый, унылый,
Безмерному страданью обречён.
Оставленный прекрасноликой милой,
Без сил прервать мелькнувший страстный сон, —
«Увы мне! О, с какою мучит силой
Минувший миг блаженный! — молвит он. —
Подумать только: где и как найду я
Теперь её, в отчаянье тоскуя?

XXXII

Не знаю той, что вдруг меня сразила,
Хоть слышал: Мензола — так имя ей.
Покинув, осмеяла, изъязвила,
Меня не видев, о любви моей
Не ведая. О, знай: мне всё не мило,
И груз любви — что миг, то тяжелей!
Ах, Мензола прекрасная, мне больно!
Твой Африко покинут, хоть невольно!»

XXXIII

Потом он сел, где милая сидела,
Где только что он любовался ей,
Прелестною; всё глубже пламенела
Огнём кипящим грудь, всё горячей,
И наземь повергаясь то и дело,
Он длил игру Амуровых затей,
Лобзал траву, шепча: «О, ты блаженна:
Тебя касалась та, что совершенна».

XXXIV

И говорил: «Увы мне! — воздыхая. —
Судьбина зла. Сегодня же вела
И соблазняла — о, совсем иная!
Счастливого — злосчастью обрекла, —
И девушка-дитя, сама не зная,
На жалкий путь страдальца повлекла.
Мне нет вождя, хранителя, — всё втуне.
Одной любви я верен — и Фортуне.

XXXV

Хоть знала бы она, как пламенею
Любовью к ней, иль видела б меня!
Нет, страстью бы испугана моею
Она была, — и всякого кляня,
Кто, полюбя, владеть хотел бы ею,
Она бежала б этого огня,
Смятенная: она ведь ненавидит
Всех нас, мужчин, какого ни увидит.

XXXVI

Что делать мне? Всё кончено. Ужели
Открыться ей? Себя же погубить.
Молчать — нет сил, молчать всего тяжеле:
Огонь в груди всё будет злей томить.
Так, умереть. Жалеть о жизни мне ли?
Пусть этой муки оборвётся нить:
Ведь не погаснет этот пламень жгучий, —
Смерть всё равно предстанет неминучей».

XXXVII

Таких речей излил тогда немало
Влюблённый юноша. Но видит он —
Заря погасла, ночь уже настала
И вызвездил давно уж небосклон, —
И как душа помедлить ни желала
На месте милом, молвил как сквозь сон,
Себя одолевая: «Так, злосчастный,
Пускай хоть встречу день, мой день ненастный».

XXXVIII

Он всё же встал, побрёл, едва шагая,
Исполнен дум, долиною речной
В родной приют, печально понимая:
«Оттуда шёл один, придёт — иной».
Вот перед ним и хижина родная.
Так безотчётно он пришёл домой:
Идти долиной было далеко ли?
Ну, с четверть мили, уж никак не боле.

XXXIX

В свою каморку он тихонько входит,
Где спал один, вздыхает, еле жив,
Там ощупью постель свою находит
И падает, словца не проронив
Родителям, и ночь без сна проводит,
И только света ждёт, нетерпелив,
И мечется на ложе, изнывая,
Всё Мензолу со стоном призывая.

XL

Не думайте, что люди воздвигали
Чертогов и домов блестящий строй,
Как ныне там. Хочу, чтобы вы знали, —
Избушке были рады той порой,
Стен даже известью не укрепляли;
Бревно да камень грубый и простой —
И всё; а кто доволен был, суровый,
Мазанкой земляной и тростниковой.

XLI

Домка в четыре было всё селенье
У низких и пологих берегов,
Вершины высились лишь в отдаленье,
Здесь было низких несколько холмов.
Вернусь туда, где горькое мученье
Нёс Африко, всё полон тех же снов
О Мензоле; но нимфа не являлась,
Хотя других и много повстречалось.

XLII

Амур, с его обычною повадкой,
Хотел огонь страдания раздуть,
Вдруг юноше как будто отдых краткий
Давал, чтоб вновь пылала жарче грудь.
И цепью всё тягчайшею украдкой
Его сковать старался как-нибудь,
Умея разжигать своею властью
Огонь страданья вместе с нежной страстью.

XLIII

И ночью раз имел во сне влюблённый
Видение: в слепительных лучах
Жена явилась ярко озарённой,
И мальчик обнажённый на руках,
С колчаном, с луком; вмиг, разгорячённый,
Достал стрелу и целит впопыхах.
Жена сказала: «Погоди, сынишка,
И торопиться надо без излишка».

XLIV

И к Африко она оборотилась
И говорит: «Скажи, что за напасть?
Что за печаль? И в мыслях помутилось
Из-за чего? Иль выпало на часть
Перепугаться Мензолы? Явилась —
Что ж не возьмёшь над сердцем девы власть,
Но, словно трус, от грусти и печали
Поник? Лови любовь в её начале!

XLV

Вставай скорей! Ищи её ты в долах,
Ищи в горах — её ты уследишь,
Весёлую среди подруг весёлых,
В лесах дремучих милую узришь.
Хоть на бегу и нет меж них тяжёлых,
Уверен будь — её ты победишь.
Дианы ж нечего тебе страшиться:
Издалека не скоро возвратится.

XLVI

Тебе я помощь обещаю, зная:
Противиться никто не в силах ей;
Вот этот сын мой, выстрелить желая
Из лука, делал волею моей.
Я ведаю — и власть моя такая,
Чтобы помочь наукою своей.
Все — и Юпитер с многими богами
Против неё бессильны были сами».

XLVII

Потом рекла: «Мой сын, скорей за дело!
Уверь его в могуществе своём
Пылающем — и лёд взломи всецело
В его груди и в сердце ледяном.
Ну, делай, сын мой, как тебе велела,
Как можешь ты». И вот — в пылу таком
Лук мощно натянул Амур руками,
Что, выстрелив, сошёлся он концами.

XLVIII

Пощады! Поздно. Глубоко вонзилась
В грудь Африко стрела — он ощутил —
Прошла насквозь, и сердце раздвоилось,
Так что, проснувшись, грудь рукой схватил,
Как будто в ней стрела остановилась.
Глубок и узок ход кровавый был.
Глядит: ведь с мальчиком жена взирает,
Как, ею поражённый, он страдает.

XLIX

Но нет её. Она из глаз пропала,
И оборвался ею данный сон,
А раненое сердце всё стучало,
И боль жила. И тотчас вспомнил он
Любимую, какою покидала
Она ручей. И в сердце обновлён
Прелестный образ, неизменно милый, —
И в сердце он остался с чудной силой.

L

И молвил он: «Жена, я полагаю,
Венера с сыном. Их увидел я.
И если речь богини понимаю,
Мне обещала, что вся боль моя,
Какою я от Мензолы страдаю,
Вскипит и в ней. Так. Лишь бы нимф семья
Была подальше, — я решаюсь: ею —
Любовью ли иль силой — овладею».

LI

Так в нём опять желанье запылало,
Наполнив грудь. Он Мензолу решил
Разыскивать во что бы то ни стало,
Пока найдёт. И день уж наступил
Свершенья помыслов. Так жадно ждало
Живое сердце! Одинокий пыл
Не в силах умерять, к желанной цели
Он из дому спешит — к ручью Аквелли.

LII

Вновь повздыхал, здесь посидев немного;
«Отсюда, — молвил, — раненному в грудь
Стрелой любви, мне был назначен строго
И слёз, и воздыханий новый путь».
Сказав, пошёл, и от ручья дорога
Вела его на холм. Боясь вздохнуть,
Глядел и слушал, силясь в напряженье
Почуять каждой нимфы приближенье.

LIII

Так, подымаясь, он пустился в горы,
К единой цели устремлен, легок,
Подняв чело и напрягая взоры,
Чтоб ясно видеть каждый уголок,
А ноги наготове, быстры, скоры, —
Мгновенно бег ли нужен, иль прыжок.
Листок ли чуть на ветке шелохнётся, —
Уж он бежит: не нимфа ль попадётся?

LIV

Но, шутками такими утомлённый,
Какою-то обманною игрой,
Всё нимф не видя, юноша влюблённый
Пред новою высокою горой
Подумал вдруг: «Куда, ошеломлённый,
Карабкаться я буду, сам не свой?
Ведь это третья? Нет, иной дорогой
Теперь пойду, вот этою, отлогой».

LV

И, повернув на Фьезоле, унылый,
Долиною задумчиво бредёт,
Всё в поисках своей дикарки милой,
Виновницы печалей и забот.
Нет полумили, — движим чудной силой,
В укромном месте, между двух высот,
В долинке малой — вдруг услышал пенье.
И видит нимф — желанное виденье!

LVI

К долинке той приблизившись немного,
Вот ангельский он голос уловил
И два других. Он замер. Длани строго
Сложил крестом; колена преклонил,
Склонясь смиренно; тихо молит бога —
Юпитера: «О, если б ты хранил
Тут Мензолу — и, благ, меня подвигнул,
Чтобы с другими я её настигнул!»

LVII

Тот, кто, поймать кузнечика желая, —
Как длинен, редок, лёгок шаг! — идёт
Без шороха. Походка вся такая
Была у Африко меж тех высот,
Где шёл он, пенью нежному внимая
Из той долинки. И, пройдя вперёд,
Вот он увидел жадными глазами —
Дубок колеблет лёгкими ветвями.

LVIII

Сокрытый, смотрит и подходит к цели:
Отсюда шёл напев — и не затих;
Три милых нимфы вместе песню пели;
Одна стояла, возле две других,
В канавку ножки опустив, сидели —
Как нежны, белы были ножки их! —
Они, поникнув, ножки тихо мыли,
И пели, и на птичек походили.

LIX

Та, что стояла, ветви соплетала
И тем венцом украсила чело,
Кудрями светлыми под ним сияла, —
Уж солнце их ласкало, а не жгло.
Потом подруг венками увенчала
Густыми, пышными; легко, светло
Кос несплетённых пряди разметались
И с ветками зелёными сплетались.

LX

И в мыслях Африко одно звучало:
«Ведь Мензолы меж ними нет моей».
И к ним его всё ближе привлекало,
И разгоралась боль ещё больней.
«Венера, — молвил, — ты мне обещала,
Но всё не вижу милости твоей.
Что делать мне? Себя я им открою,
Спрошу, как свидеться мне с их сестрою».

LXI

И юноша, открыться им решая,
Выходит к нимфам и, ступив вперёд,
Смиренно, робко, голос понижая,
Умильную такую речь ведёт:
«Диана, ваша госпожа благая,
Вас твёрдыми и стойкими блюдет,
О нимфы милые! Но не бегите,
Вас умоляю, мне хоть миг внемлите.

LXII

Ищу одну из вашего я строю,
Что Мензолой, я слышал, названа
И будет узнана из вас любою.
Уж месяц — мне не встретилась она, —
Ищу, пленённый гордою красою, —
Она бежит, суровости полна.
И вот молю — хоть лёгкий след девицы
Мне укажите, милые сестрицы».

LXIII

Вдруг — как без пастуха бегут барашки
От волка перепуганной толпой,
Туда, сюда — и мечутся, бедняжки,
Блея во весь дрожащий голос свой;
И лисьи как почуявши замашки,
Затрепыхав, летят скорей домой
И бьются куры, и кудахчут дико,
Пока в курятнике замрут без крика, —

LXIV

Так нимфы милые бегут в тревоге,
Его увидя, «Ах!» и «Ох!» кричат,
Для бега обнажив высоко ноги
Прелестные, поднявши свой наряд,
Не отвечают, яростны и строги,
Хватают луки и спешат, спешат
Пологим берегом к горе, к пещере,
Как дикие затравленные звери.

LXV

А Африко кричит им: «Подождите!
Постойте! Дайте слово произнесть!
Я зла не мыслю делать вам, поймите,
Не посягну на вашу жизнь и честь!
Я пошутил! Напрасно вы бежите!
Мне надобна весёлость, а не месть:
Ведь вы себе во мне найдёте друга,
А вот бежите сразу с перепуга».

LXVI

Но что твоё отчаянье, моленье!
Они бегут проворно, что есть сил, —
И ты остался вновь в уединенье,
Какого бы ответа ни просил.
Их не преследуй: всякое стремленье
Их ярый бег равно б опередил:
Летят на ветер все твои приманки,
Уже не остановятся беглянки.

LXVII

Мгновенно нимфы были так далёко,
Что он уж их из виду потерял.
Остановился бедный одиноко,
А сам душой терзался и страдал
По девам диким странно и жестоко.
«Теперь — увы! — что делать? — повторял. —
Мне ни одной из них не видеть боле,
И ждать могу от них лишь худшей доли.

LXVIII

Что все мои приманки и моленья,
Что и молчанье, хоть молчал бы я!
Того не взять и силой, без сомненья,
Что просто мне сказали б, не тая.
Когда б хоть выведать предподоженья,
Где мне искать, где Мензола моя!
Когда б я знал, куда она сокрылась!
Брожу, как будто солнце вдруг затмилось».

LXIX

Все поиски его так развлекали —
И к Мензоле стремленье, всё сильней,
И нимфы, что в долинке распевали
Под тенью свежих веявших ветвей,
И бег за ними — как они бежали! —
О, лишь узнать о Мензоле своей, —
Что не приметил он: уж вечер близок,
И солнца лик уж не горяч и низок.

LXX

И вот, раздумчивый и огорчённый,
Досадуя, что рано ночь идёт,
Походкой медленной и утомлённой
Он стал сходить с пещеристых высот.
Здесь поздно оставаться, искушённый,
Боялся он: в лесу густом вот-вот
Зашевелится к ночи гад ползучий:
Укус его тебя отравит жгучий.

LXXI

Так повернул он на дорогу к дому.
Весь день он крошки хлеба не видал,
И ждать его пришлось отцу седому,
Что в грусти и тревоге размышлял:
Уж не попался ль зверю он какому,
А тот его, пожалуй, растерзал, —
Кто знает? И тоскует он о сыне,
А вот его всё нету и в помине.

LXXII

Ещё страшил его и гнев богини,
Что мог его всечасно поразить:
Всегда враждебная к их роду, ныне
Его Диана может и убить.
Или, по жалости и благостыне,
Хоть в дерево иль камень обратить.
И, останавливаясь, ждал тревожно:
Не то, так это — всё теперь возможно.

LXXIII

А солнце уж достигнуло заката
И скрылось, и последний свет исчез,
И вышли звёзды, и луна богато
Сияла в чистом воздухе небес;
Не слышно соловья, и, мглой объята,
Иная птица оглашает лес,
Неведомая времени дневному.
В ту пору Африко подходит к дому.

LXXIV

Вошёл — и сына с радостью встречает
Великою заждавшийся отец:
Ни зверь, ничто ему не угрожает,
И невредим вернулся молодец.
И мать спешит и с плачем обнимает,
Жалеет: «Цветик нежный! Наконец!
Где пропадал ты, мой сыночек милый?
Я вся измучилась в тоске унылой».

LXXV

Так и отец расспрашивал не строго, —
Да где ж он был, да целый день не ел? —
А тот, собою овладев немного,
Оправдываться начал, как умел.
В любви была надёжная подмога:
Ведь истинно влюблённых благ удел. —
Он душу, утончая, научает, —
И юноша, лукавя, отвечает:

LXXVI

«Со мной, отец мой, случай был чудесный.
Я лань увидел там, среди холмов.
Она предстала мне такой прелестной,
Что я глазам не верил, и готов
Сказать: то сон, — руками ль бог небесный
Своими создал стройную? Шагов
Её нет легче: как журавль! Вся — нега.
И белизна её белее снега.

LXXVII

Увлёкся я, бежал за ней далёко
Из леса в лес, поймать её решил.
Но так она карабкалась высоко
В горах, что я уж выбился из сил.
Остановился, огорчён глубоко;
Её сыскать я в сердце положил,
Настигнуть, поздно ль, рано ль — обещался.
Раз десять так домой я возвращался.

LXXVIII

Сказать по правде, встал я нынче рано,
Увидел, как погода хороша,
И вспомнил лань, и стало так желанно
Её поймать, лежала к ней душа.
Пошёл я по тропинке. Даже странно:
И оглянуться не успел, спеша, —
Кругом холмы, а солнце уж высоко,
На полдень поднялось, печёт жестоко, —

LXXIX

Как слышу — лист дубков зашевелился.
Тихонько я приблизился чуть-чуть,
Сейчас же за камнями притаился,
Смотрю и слушаю: боюсь дохнуть.
Гляжу — три лани; даже подивился —
Пасутся дружно так; ну как-нибудь
Да изловлю одну. И, еле слышный,
Пошёл я к ним с пучочком травки пышной.

LXXX

Да как меня увидели — в минутку
Уж на горе. Не ждали! Впопыхах,
И на себя рассержен не на шутку,
Я вижу, что остался в дураках, —
Да что ж играть на старую погудку?
Не уступлю! И с тем, что нёс в руках,
Бежать за ними во весь дух пустился —
И только уж впотьмах остановился.

LXXXI

Теперь, отец, ты знаешь о препоне
К возврату моему, уверен будь».
Отец, который звался Джирафоне,
Конечно, понял россказней всю суть;
В таких делах годами умудрённый,
Он тотчас без сомнений мог смекнуть,
Что эти лани, всех венец желаний,
Уж верно нимфы, а совсем не лани.

LXXXII

Но чтоб не показать, что догадался,
Да и не сделать сына вдруг лжецом,
И чтоб желаний пыл не разгорался
И не томил, да и остыл потом,
И сам собой, быть может, миновался, —
Всё это вместе думая тайком,
Старик отец немного слицемерил
И так сказал, — как будто сказке верил:

LXXXIII

«Ты мне, сынок, желанных всех желанней, —
Молю тебя — ах, берегись ты тут
Всех этих виденных тобою ланей;
Пускай своим дурным путём идут:
Они ведь все посвящены Диане,
Поверь ты мне, — и, встретясь, изведут:
Затем и по горам у нас тут бродят,
И воду пить к источникам приходят.

LXXXIV

Диана большей частью ходит с ними,
А знай, её ведь смертоносен лук.
И если б за охотами твоими
Тебя застала, из своих же рук
Убила б насмерть — было так с другими
Уже не раз, кого не взлюбит вдруг, —
А искони к семье ведь нашей старой
Она враждой пылает самой ярой.

LXXXV

Увы, сынок, я плачу, вспоминая
О том, как умер бедный мой отец,
Как извела его Диана злая,
Терзала и убила наконец.
Сыночек, о грехе его простая
Вот повесть — зрит Юпитер в глубь сердец!
А звался дед, как знаешь ты, Муньоне;
Его отец, как я же, Джирафоне.

LXXXVI

Рассказ мой был бы длинен при желанье
Все злоключенья деда описать.
Но нам сейчас важней их окончанье.
Он шёл в горах дичины пострелять,
Как все охотники. В его скитанье
Тревог немало было. Только глядь —
Пред ним река, текущая в долине,
Та, что по нём зовут Муньоне ныне.

LXXXVII

А возле, у прекрасного потока,
Вдруг нимфа, одинёшенька-одна,
Увидела его, уж недалёко,
Вскочила девочка, бледна-бледна,
«Беда!» — лепечет, — и уже высоко
Бежит по круче, ужаса полна.
Её он молит, полн любовным бредом,
И через миг бежит за нею следом.

LXXXVIII

Отец несчастный, ты ведь устремлялся,
Того не зная, к смерти лишь своей,
Её сетей, бедняк, ты не боялся,
Судьбой захвачен злобною своей!
Желали боги, чтоб, когда он гнался
За нимфою всё твёрже и быстрей,
Его Диана в птицу превратила,
Или в скалу, иль в дерево внедрила.

LXXXIX

Она реки чуть-чуть не добежала,
Как платьица изящное тканье
Запуталось в ногах; она теряла
Дыханье в беге, страх сломил ее.
Увы, Муньоне радость обуяла,
Он вмиг настиг сокровище своё,
Схватил, держал, обняв её руками,
К девичьему лицу прильнув устами.

ХС

Тут силой взял он, тут насилье было,
И нимфа тут была осквернена,
Бессильна отвратить, что так постыло.
О жалкий мальчик! О, как ты бедна,
Несчастная! Вас бездна разделила,
Раскаянья безумного полна!
Сама Диана с дальнего пригорка
Двоих обнявшихся открыла зорко.

XCI

Она гремит: «Несчастные! Идёте
Вы тотчас вместе, грешники, в Аид!
Последний час вы на земле живёте,
Не видеть вам, как летний день сгорит;
А ваши имена передаёте
Навеки водам, видевшим ваш стыд!»
И грозно на любовников взглянула —
И тетиву тугую натянула.

XCII

С последним словом и стрела пронзила
В тот самый миг, мгновенная, двоих.
Сынок, во мне лишь правда говорила!
Хотели б боги лжи от слов моих,
Так до сих пор тоской бы грудь не ныла!
Случилось, что убит один из них:
Стрела, пронзив два сердца, их связала.
Так кончилась любовь их без начала.

XCIII

Кровь бедного отца струи речные
Все красноватым светом налила —
И потекли, как будто кровяные,
И боль его всем явной пребыла.
Хранят здесь тело глубины родные,
Чего душа не знает ни одна,
Как и всего того, что дальше было;
Одна река лишь имя сохранила.

XCIV

Сказал я, что Диана съединила
И кровь, и тело нимфы молодой
С другим и вместе с ним же превратила
В источник чудный, что, журча, с рекой
Вблизи сливался, — так чтоб явно было:
Гнев беспощадно яростный такой
Мгновенно надо всяким разразится,
Кто оскорбить хоть раз её решится.

XCV

И с тысячью, я знаю, так же было,
Что ныне птицы, горные ручьи,
Иль что она в деревья превратила
Преступников в любовном забытьи.
И в старину ещё она убила
Двух кровных братьев — нашей же семьи.
Так берегись, храним небесной силой,
Её руки, сыночек ты мой милый!»

XCVI

Так Джирафоне старенький, рыдая,
Окончил свой рассказ и замолчал.
Стоял и слушал сын, не прерывая,
Подробности со тщаньем замечал.
Собою несколько овладевая
И поборов смущенье, отвечал,
От своего не склонный отступаться:
«Ну, этого мне нечего бояться!

XCVII

Теперь не трону их, избави боже,
Случится разве, встречу как-нибудь.
Я так устал, ты утомился тоже;
Пойдём, отец, нам надо отдохнуть.
Чтоб засветло прийти, я лез из кожи,
И был нелёгок этот горный путь.
Домой добрался — и устал сверх силы.
Итак, пока прервём беседу, милый».

XCVIII

Спать улеглись; но день не занимался, —
Проснулся Африко, вскочил тишком,
Опять туда — к холмам своим пробрался,
Где был всё время сердцем и умом.
Он шёл и беспрестанно озирался,
Не видно ль Мензолы — искал кругом.
И помогла Амурова наука:
Он от неё стоит — на выстрел лука.

XCIX

He он, она увидела сначала —
И полем тотчас в ужасе спешит.
Тут он услышал, как она кричала,
Взглянул — она взывает и бежит,
И мысль его как светом осияла:
«Ведь это — Мензола!» Он вслед летит,
Её зовет и молит, именуя:
«Постой, постой, тебя ведь так люблю я!

С

О девушка прекрасная! Мгновенье!
Ведь без тебя не мил мне белый свет.
Давно терплю я от тебя мученье,
Мне день и ночь покоя больше нет.
Не смерть несу тебе, моё стремленье
Тебе вослед, — не предвещает бед.
Амур один меня к тебе кидает,
Зло иль вражда тебе не угрожает.

CI

Тебя не так преследовать хочу я,
Как коршун куропаточку когтит
Или как волк, свирепо торжествуя,
За бедною овечкою спешит, —
Но любящей душой тебя милуя,
Что красоту твою всех выше чтит.
В тебе моя надежда и желанье,
И было бы моим твоё страданье.

СII

Коль подождёшь меня, клянусь богами,
О Мензола прекрасная, тебе,
Что я желаю брака между нами
И счастие любви найду себе,
Всё мыслимое здесь под небесами,
Тебе вручённой вверившись судьбе.
Ты, ты меня ведёшь, мной обладаешь,
Ты жизнью всей моей повелеваешь.

CIII

И вот — зачем, жестокая, желаешь
Причиной быть погибели моей?
Неблагодарностью ли отвечаешь
Любви моей, которой нет сильней?
Иль за любовь мою мне смерти чаешь —
И будь она наградой мне твоей?
А не любил бы я? Ты как бы мстила?
Жесточе б ведь со мной не поступила!

CIV

Коль убежишь, ты будешь беспощадней
Медведицы, где медвежата с ней,
И горше желчи; жёстче, безотрадней
Холодных, твёрдых мраморных камней.
Коль подождёшь — и мёду ты усладней,
И винных лоз нежнее и хмельней,
И солнца миловидней красотою
Умильной, кроткой, ласково-простою.

CV

Но вижу — тщетны все мои моленья.
Словам моим не внемлешь и молчишь.
Ко мне, рабу, не хочешь снисхожденья
И даже глаз назад не обратишь;
Но, как стрела, исполнена стремленья,
В дремучие леса свои спешишь,
На скалы ты взбираешься в тревоге —
Пусть камни, тёрны уязвляют ноги.

CVI

Но раз ты убегаешь, непреклонна,
Любимая, как это вижу я,
И в этом — весь ответ мольбе влюблённой,
И дальше — хуже ненависть твоя, —
Да уравняются все горы, склоны, —
О том к Юпитеру мольба моя, —
Да будет вся равнина с далью всею
Ровней и ниже под ногой твоею.

CVII

Вас призываю, боги, что живёте
В тенистых этих долах и лесах, —
Коль вам любезность ведома, — к заботе
О милых, нежных, маленьких ногах
Вот этой нимфы, — вы не преминете
Все камни, тёрны, сучья на путях
Прелестных ножек превратить в лужочки
И в тоненькие травки и цветочки.

CVIII

А я отныне следом за тобою
Уж не пойду; куда идёшь — иди;
С моим несчастием, с моей тоскою
Останусь без исхода впереди.
Мне ждать недолго вечного покоя:
Исходит сердце кровью тут, в груди.
Всё ты: ведь твой огонь его терзает,
Жизнь с каждою минутой исчезает».

CIX

А нимфа не бежала, а летела.
Высоко полы платья подняла,
Чтобы предаться бегу уж всецело,
Их з пояс заткнула как могла, —
Так что сверх поножей открыто, смело
Вся стройная нога видна была
И, как освобождённые из плена,
Пленительные белые колена.

CX

С копьём в деснице вон она мелькнула,
Вдаль отбежать успев крутым путём,
И, обернувшись, гневная, взглянула,
В испуге вспыхнув пурпурным огнём —
И крепкою рукой в него метнула,
Чтоб насмерть Африко сразить копьём.
И уж сразила б, если б не случилось,
Что прежде в крепкий дуб оно вонзилось.

CXI

Копьё, взрезая воздух, засвистело —
Она, на миг отдавшись забытью,
В лицо его впилась: ведь он всецело,
Казалось, ощутил себя в раю, —
Ни удержать, ни скрыть уж не сумела
Раскаянье и жалость всю свою,
Кричит в безумье: «Берегись, несчастный!
От смерти как спасу тебя ужасной?»

CXII

В четырёхгранной этой стали сила
Такая напряжённая была,
Что мощный дуб насквозь она пронзила,
Как будто льдину слабую прожгла.
А толст был дуб: обхвата б не хватило
Мужского, чтоб сойтись вокруг ствола.
Расселся он; почти что погрузилось
В него всё древко — и остановилось.

CXIII

А Мензолу тут радость осияла,
Что невредим был юноша: связал
Уже Амур ей сердце, вынул жало
Жестокости и злую мысль изъял.
Хоть ждать его и миг не пожелала, —
О, ни за что! — Иль чтоб возможен стал
С ним разговор — о, нет! — Но просто рада:
Его сетей бояться уж не надо.

CXIV

И снова нимфа дальше побежала,
Что было сил: ведь он за ней спешил,
И всё она по-прежнему внимала,
Как следом он и плакал, и молил;
Пещер и скал немало миновала,
И позади уж он далёко был,
Когда она, взобравшись на вершину,
Не мнила, что спаслась и вполовину.

CXV

Но вниз она с стремительностью вящей
Спешит с горы по склону. Как стена
Стоял здесь лес, сплетён дремучей чащей
Непроницаемой. И не слышна,
Лесною вольной птицей настоящей,
Бесшумно затаилась тут она;
Маститый дуб шатром пышно-зелёным
Здесь нимфу осенил, над ней склонённым.

CXVI

Поговорим об Африко. Мгновенье,
Как нимфа бросила в него копьё,
Смутился он. Но слышит в изумленье
Он крики: «Берегись!» — и вид её,
Весь — состраданье, и к нему движенье,
И пламень глаз явили ясно, чьё
Кто сердце вдруг сразил. И с новой силой,
И с новой жаждой он бежит за милой.

CXVII

Как головня погаснуть уж готова
И тлеет только искоркой одной,
Но вздоха ветра, мощно излитого,
Достаточно — и с силою иной,
Сильнейшей во сто крат, пылает снова, —
Так Африко, почуяв новый зной,
Лишь возглас жалостный над ним раздался,
Всё пламенней, всё жарче разгорался.

CXVIII

Он закричал: «Юпитер, видно, хочет,
Раз хочешь ты, чтоб пал здесь мёртвым я;
Твою надежду тотчас он упрочит
Всей силою стального острия,
Что сердце мне пронзит и кровь источит,
Пройдя всю грудь насквозь. Вина — твоя.
А мне — восторг: покончить с жизнью сею
В горении любви — рукой твоею!»

CXIX

Едва лишь Африко закончил слово,
Как на вершину Мензола взошла,
И ясно он её увидел снова;
Она сошла, — её сокрыла мгла,
И тотчас он почуял много злого:
Меж них долина длинная легла, —
И крепко не на шутку он боялся,
Чтоб след её совсем не затерялся.

СХХ

И он с трудом вершины достигает
И тщетно взорами её следит.
И как охотник часто поступает,
Чуть птица снимется и улетит
И из виду её он потеряет:
Лицо поднявши, ротозей глядит;
Бежит туда-сюда, стоит на месте,
И, как в беспамятстве, всё это вместе, —

CXXI

Так Африко её с своей вершины,
Подняв высоко голову, следит.
Лоб трёт себе руками без причины,
Свою фортуну злостную хулит
За все её бесчисленные вины.
И к лесу он дремучему спешит,
И вновь назад; бормочет: «Что за чудо!
Нет, вон туда пошла она отсюда».

CXXII

И тотчас он туда бегом пускался —
Уж где бы ни было её сыскать, —
И снова, не увидев, возвращался,
С отчаяньем в душе бежал опять
И, отбежав немного, вновь решался
Идти иным путём. Но угадать
Никак не мог, всё недоумевая, —
Что делать, где искать ещё, — не зная.

CXXIII

И он твердил себе: «Она, пожалуй,
Вот тут, в лесу

Джованни Боккаччо
(Перевод Юрия Верховского)

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *