Гнедичу (Враг суетных утех…) — Евгений Баратынский

Враг суетных утех и враг утех позорных,
Не уважаешь ты безделок стихотворных;
Не угодит тебе сладчайший из певцов
Развратной прелестью изнеженных стихов:
Возвышенную цель поэт избрать обязан.

К блестящим шалостям, как прежде, не привязан,
Я правилам твоим последовать бы мог,
Но ты ли мне велишь оставить мирный слог
И, едкой желчию напитывая строки,
Сатирою восстать на глупость и пороки?
Миролюбивый нрав дала судьбина мне,
И счастья моего искал я в тишине;
Зачем я удалюсь от столь разумной цели?
И, звуки лёгкие затейливой свирели
В неугомонный лай неловко превратя,
Зачем себе врагов наделаю шутя?
Страшусь их множества и злобы их опасной.
Полезен обществу сатирик беспристрастный;
Дыша любовию к согражданам своим,
На их дурачества он жалуется им:
То, укоризнами восстав на злодеянье,
Его приводит он в благое содроганье,
То едкой силою забавного словца
Смиряет попыхи надутого глупца;
Он нравов опекун и вместе правды воин.

Всё так; но кто владеть пером его достоин?
Острот затейливых, насмешек едких дар,
Язвительных стихов какой-то злобный жар
И их старательно подобранные звуки —
За беспристрастие забавные поруки!
Но если полную свободу мне дадут,
Того ль я устрашу, кому не страшен суд,
Кто в сердце должного укора не находит,
Кого и божий гнев в заботу не приводит,
Кого не оскорбит язвительный язык!
Он совесть усыпил, к позору он привык.

Но слушай: человек, всегда корысти жадный,
Берётся ли за труд, наверно безнаградный?
Купец расчётливый из добрых барышей
Вверяет корабли случайности морей;
Из платы, отогнав сладчайшую дремоту,
Подёнщик до зари выходит на работу;
На славу громкую надеждою согрет,
В трудах возвышенных возвышенный поэт.
Но рвенью моему что будет воздаяньем:
Не слава ль громкая? Я беден дарованьем.
Стараясь в некий ум соотчичей привесть,
Я благодарность их мечтал бы приобресть,
Но, право, смысла нет во слове «благодарность»,
Хоть нам и нравится его высокопарность.
Когда сей редкий муж, вельможа-гражданин,
От века сих вельмож оставшийся один,
Но смело дух его хранивший в веке новом,
Обширный разумом и сильный, громкий словом,
Любовью к истине и к родине горя,
В советах не робел оспоривать царя;
Когда, к прекрасному влечению послушный,
Внимать ему любил монарх великодушный,
Из благодарности о нём у тех и тех
Какие толки шли? — «Кричит он громче всех,
О благе общества как будто бы хлопочет,
А, право, риторством похвастать больше хочет;
Катоном смотрит он, но тонкого льстеца
От нас не утаит под строгостью лица».
Так лучшим подвигам людское развращенье
Придумать силится дурное побужденье;
Так, исключительно посредственность любя,
Спешит высокое унизить до себя;
Так самых доблестей завистливо трепещет
И, чтоб не верить им, на оные клевешет!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нет, нет! разумный муж идёт путем иным
И, снисходительный к дурачествам людским,
Не выставляет их, но сносит благонравно;
Он не пытается, уверенный забавно
Во всемогуществе болтанья своего,
Им в людях изменить людское естество.
Из нас, я думаю, не скажет ни единый
Осине: дубом будь, иль дубу — будь осиной;
Меж тем как странны мы! Меж тем любой из нас
Переиначить свет задумывал не раз.

Другая редакция стиха:

Души признательной всегдашний властелин,
Художник лучший наш и лучший гражданин,
Ты даже суетной забаве песнопенья
Общеполезнаго желаешь назначенья!
Не угодит тебе сладчайший из певцов
Развратной прелестью изнеженных стихов.
Любовь порочная рождает -ли участье?
Безславны в ней беды, еще безславней счастье!
Безумна сих певцов новейшая орда,
Свой стыд поющая без всякаго стыда!
Возвышенную цель Поэт избрать обязан.

К блестящим шалостям, как прежде, не привязан,
Я правилам твоим последовать бы мог;
Но ты-ли мне велишь, оставя мирный слог
И едкой желчию напитывая строки,
Сатирою возстать на глупость и пороки?
Не тою, верю я, в какой иной певец,
Француза Буало приняв за образец,
Поклонник набожный его безсмертной славы,
По-русски Гальские осмеивает нравы.
Устава новаго держась в стихах моих,
Пусть глупость Русскую дразнить я буду в них:
Что будет пользы в том? А без особой цели,
Согласья легкия затейливой свирели
В неугомонный лай неловко превратя,
Зачем я полк врагов создам себе шутя?
Страшуся наперед я злобы их опасной.

Полезен обществу Сатирик безпристрастной!
Дыша любовию к согражданам своим,
На их дурачества он жалуется им;
Упреков и улик язвительным орудьем —
Клеймит бездельников забытых правосудьем
Иль едкой силою забавнаго словца
Смиряет попыхи надутаго глупца;
Личину чуждую срывая с человека,
Являя в наготе уродливости века,
Он исправляет их; и как умом ни быстр,
Едва-ль полезней нам Юстиции Министр.

Все так, но к обществу усердьем пламенея,
Я смею-ль указать на всякаго злодея?
Гражданскаго глупца позволено-ли мне
С негодным рифмачем цыганить наравне?
И справедливо-ли, во смысле прямо здравом,
Кому-нибудь из нас владеть подобным правом?
Острот затейливых, насмешек едких дар,
Язвительных стихов какой-то злобный жар
И их старательно подобранные звуки —
За безпристрастие забавныя поруки!
Но если полную свободу мне дадут,
Того-ль я устрашу, кому не страшен кнут?
Кого и Божий гнев в заботу не приводит?
Наместник плох умом и явно сумасбродит;
Положим, что в стихах скажу ему я так:
„Ты добрый человек, но слушай: ты дурак!
„Однажды с разумом вступя в очную ставку,
„Для общей выгоды нельзя-ль подать в отставку?»
Уж он готовился обдумать мой совет;
Но оду чудаку поднес другой Поэт,
Где в двадцати строфах взывается безстыдно,
Сколь зорок ум его, сколь око дальновидно!
Друзья и недруги, я спрашиваю вас:
Кому охотнее поверит он из нас? —

Но слушай: человек, всегда корысти жадный,
Берется-ли за труд наверно безнаградный?

Купец расчетливый из добрых барышей
Вверяет свой корабль неверностям морей;
Из платы, сладкую отвергнувши дремоту,
Поденщик до зари выходит на работу;
На славу громкую надеждою согрет
В трудах возвышенных возвышенный Поэт;
Но за безстрашное пороков обличенье
Какое, мыслишь ты, мне будет награжденье?
Не слава-ль громкая? — талантом я убог!
Признательность людей? — людей узнать я мог!
Не обольстит меня газет высокопарность,
Где встречу я порой сограждан благодарность.
Когда сей редкий муж, вельможа-гражданин,
От века славнаго оставшийся один,
Но смело дух его хранивший в веке новом,
Обширный разумом и сильный, громкий словом,
Любовью к истине и к родине горя,
В советах не робел оспаривать Царя,
Когда, прекрасному влечению послушный,
Умел ему внимать Монарх великодушный,
Что мыслили о нем сограждане тогда?
Уж он витийствовать радехонек всегда!
Но столь торжественно не попусту хлопочет,
Свой дар ораторский нам выказать он хочет;
Катоном смотрит он, но тонкаго льстеца
От нас не утаит под строгостью лица.
Так лучшим подвигам людское развращенье
Придумать низкое умеет побужденье;
Так исключительно посредственность любя,
Спешит высокое унизить до себя;
Так самых доблестей завистливо трепещет
И, чтоб не верить им, на оныя клевещет.

Признаться, в день сто раз бываю я готов
Немного постращать Парнасских чудаков,
Сказать, хоть на ухо, фанатикам журнальным:
Срамите вы себя ругательством нахальным;
Не стыдно-ль ум и вкус коверкать на подряд

И травлей авторской смешить гостиный ряд?
Россия в тишине, а с шумом непристойньм
Воюет Инвалид с Архивом безпокойным;
Сказать Аркадину: не Музами тебе
Позволено свирель напачкать на гербе;
Сказать Сапайлову: болтун еженедельной,
Ты сделал свой журнал Парнасской богадельной,
И в нем ты каждаго убогаго умом
С любовью жалуешь услужливым листком.
И Фертелев блажной, и Фофанов мудреной,
И наглый Пасквинель, и Арфин заклейменой,
С тобою заключив торжественный союз,
Несут к тебе плоды своих лакейских Муз;
Тобой предупрежден листов твоих читатель,
Что любит подгулять почтенный их издатель;
А я тебе скажу: по мне, пожалуй, пей,
Но ум не пропивай и дело разумей.
Меж тем иной из них, хотя прозаик вялой,
Хоть плоский риѳмоплет — душой предобрый малой!
Сапайлов, например, знакомец давний мой,
Трактирный весельчак, ругатель площадной,
Совсем печатному домашний не подобен,
Он милый хлебосол, он к дружеству способен:
В день Пасхи, Рождества, вином разгорячон,
Целует с нежностью глупца другого он;
Аркадин в обществе любезен без усилий
И верно во сто раз милей своих Идиллий.
Их много таковых, — за что же голос мой
Нарушит их сердец веселье и покой?
Зачем я сделаю нескромными стихами
Их из простых глупцов сердитыми глупцами?

Нет, нет! мудрец прямой идет путем иным,
И, снисходительный ко слабостям людским,
На них указывать не станет он лукаво!
О человечестве судить желая здраво,
Он страсти подавил, лишающия нас
И верности ума и правильности глаз.

В сообщество людей вступивший безусловно,
На их дурачества он смотрит хладнокровно,
Не мысля, чтоб могли кудрявыя слова
В них свойство изменить и силу естества.
Из нас, я думаю, не скажет ни единой
Осине: дубом будь, иль дубу: будь осиной;
Зачем -же: будь умен — он вымолвит глупцу?
Покой, один покой любезен мудрецу.
Не споря без толку с чужим нелепым толком,
Один по своему он мыслит тихомолком;
Вдали от авторов, злодеев и глупцов,
Мудрец в своем углу не пишет и стихов.

Евгений Абрамович Баратынский, 1823 год

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *