Конец сюжета — Богдан Агрис

Елене Качановой

По кромке осени — в путь…. Но прежде,
как то положено по обряду,
я прохожу, озираясь, между
двумя рядами деревьев. Рядом
cквозит трамвайная перекличка,
а я, подобие перифразы,
литотой колокола в кавычки
зажат, и снова теряю разум.

Удар, другой… А я между, в чреве
разбухшего, жадного тела ночи.
То у Донского звонят к вечере,
но ты ведь туда не пойдешь, — не хочешь.
Нагорной проповеди осколок
засел у сердца, и ржой сочится.
Оглохнуть лучше, чем слышать колок…
На полуслове — обрыв. Так птица

На взлете падает в глаз болота,
и всхлип воды не особо слышен.
Я озираюсь, супругу Лота
напоминая собою крышам.
Кто обернулся — поставлен ниже,
а то и попросту брошен в небыль.
Я вновь оглядываюсь и вижу,
что снова насмерть повздорю с небом.

Но голос, ломкий, как смерть свирели,
уже позвал в сердцевину боли.
Не виноградным, но лунным хмелем
томится тело… Потеря воли —
в повестке дня. Головокруженье,
и сердце в серебряных швах и шрамах.
Мне слишком памятен час рожденья.
Я возвращаюсь под своды храма,

Где ты, богиня смерчей и бликов,
меня встречаешь сама у входа.
Я таю в горьком свеченье лика,
я погружаюсь в седые воды.
И я держусь за трамвайный дребезг,
как утопающий за тростинку.
А близ, у берега — гибкий вереск,
но слишком поздно менять пластинку.

Я — закорючка, я — запятая,
меня ведь нет, и не надо вовсе.
Мне птиц предсмертная злая стая
стучится в плоть. Я врастаю в осень
всем телом. Видишь, аорта дышит
знобящей пасмурью, мелким снегом.
Я разве зреньем держусь за крыши
раскосой хваткою печенега.

Разрушен голос. По швам расхожим
ползет, расслаиваясь, сетчатка.
Кто это здесь, на меня похожий,
уходит в щйрбину отпечатка?
Она смеется в конце аллеи.
Зачем оттуда так много света?
И кто-то шепчет: «Иди, смелее!
Ты понял? Это конец сюжета».

Богдан Агрис, декабрь 2000 года

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *