Мастерсон — Сомерсет Моэм

Мастерсон - Сомерсет МоэмКогда я распрощался с Коломбо, в мои намерения не входило ехать в Ченгтун, но на корабле я познакомился с человеком, проведшим там пять лет. Он рассказал мне, что это местечко славится своим крупным, открытым пять дней в неделю рынком, куда стекаются жители пяти-шести близлежащих стран, а также представители доброй полсотни племен. Там были восхитительные выкрашенные в темные цвета, пагоды, и была уединенность, которая умиротворяла и освобождала от смутной тревоги самые пылкие натуры. Он сказал мне, что предпочел бы это местечко любому месту на земле. Когда я спросил, чем же все-таки его так покорил этот городок, он сказал, что обрел там покой. Это был высокий темноволосый человек; держался он немного отчужденно. Такую отчужденность можно часто заметить у людей, которые долго жили в одиночестве, вдали от больших городов. В компании они чувствуют себя как-то тревожно, и, хотя где-нибудь в курительной комнате на корабле или в баре клуба они могут показаться разговорчивыми и общительными, не хуже других рассказать какую-то историю, пошутить и даже с радостью поведать о своих необычайных приключениях, всегда кажется, будто они что-то недоговаривают. Они живут в каком-то своем мире, куда не допускают никого, а взгляд их порой как бы обращен внутрь, в себя, и вы чувствуете, что именно этот скрытый от остальных мир имеет в их жизни главное значение. И зачастую в их взгляде сквозит усталость от общества, в которое их привел либо случай, либо боязнь прослыть дикарем. Видно, что их безудержно влечет назад, к монотонному одиночеству облюбованного ими местечка, где они снова будут предоставлены самим себе, где будут вести жизнь, к которой привыкли.

Эта случайная встреча, разговор с этим, человеком заставили меня предпринять путешествие по княжествам государства Шанского, в которое я сразу же и отправился. Чтобы попасть в Бангкок, надо было сесть в поезд в Сиаме, но между конечными станциями в Верхней Бирме и Сиаме было шесть, а то и семь сотен миль. Добрые люди сделали все возможное для того, чтобы путешествие мое было как можно более легким. Наш резидент в Таунджи послал мне телеграмму, сообщив, что добудет к моему приезду пони и мулов. Перед началом путешествия я закупил в Рангуне все, что счел необходимым: складные стулья, стол, лампы, фильтр для воды и еще всякой всячины. Поездом я доехал из Мандалая до Тази, с тем чтобы оттуда добраться до Таунджи на какой-нибудь машине, но человек, с которым я познакомился в Мандалае и который жил в Тази, пригласил меня на бранч (нечто среднее между завтраком и обедом), и я согласился. Звали его Мастерсон. Это был мужчина чуть старше тридцати, с приятным открытым лицом, слегка тронутыми сединой черными волосами и красивыми темными глазами. Голос у него был удивительно мелодичный, говорил он нараспев, и из-за этого я, сам не знаю почему, сразу проникся к нему доверием. Чувствовалось, что человек, высказывающий свои мысли так неторопливо и в то же время не боящийся остаться невыслушанным, должен обладать такими качествами, как внимание к окружающим и отзывчивость. Без сомнения, он был уверен в дружелюбности всего человечества, и на то, я думаю, была всего лишь одна причина — сам он был очень дружелюбен. Он обладал некоторым чувством юмора — быстрый обмен колкостями был ему, конечно, не под силу, а легкая ирония — вполне. Человек, умеющий иронизировать подобным образом, относится к происходящему со здравым смыслом, поэтому любые превратности судьбы видятся ему в чуть насмешливом свете. По роду своей деятельности ему приходилось большую часть года ездить по Бирме из конца в конец, и эти постоянные поездки привили ему страсть к коллекционированию. Он рассказал мне, что все свои свободные деньги тратит на покупку разных бирманских диковинок, и меня он пригласил в значительной мере для того, чтобы похвастаться ими.

Поезд прибыл в Тази рано утром. Мастерсон предупредил, что встретить меня не сможет — будет занят в конторе. Тем не менее он предложил мне ехать к нему домой сразу, как я закончу свои дела в городе. Бранч он назначил на десять часов.

— Чувствуйте себя как дома, — сказал он мне. — Если захотите чего-нибудь выпить, слуга все принесет. А я вернусь, как только освобожусь.

В городе я нашел гараж и договорился с владельцем полуразвалившегося «форда» о том, что он отвезет меня вместе с багажом в Таунджи. Я велел своему слуге-мадрасцу погрузить в машину максимально возможное количество багажа, а что не поместится, привязать снаружи. Сам я направился к дому Мастерсона. Это был небольшой чистенький домик с верандой, дорога, ведущая к нему, была затенена высокими деревьями, и в утреннем свете солнечного дня он выглядел очень привлекательно и уютно. Я поднялся по ступенькам, и меня тут же окликнул Мастерсон:

— Я разделался с делами быстрее, чем ожидал. Пока приготовят бранч, я покажу вам свои сокровища. Что-нибудь выпьете? Впрочем, боюсь, кроме виски с содовой я ничего не могу вам предложить.

— А не слишком ли рано?

— Рановато, конечно. Но правила моего дома таковы, что любой человек, пересекающий этот порог, обязан хоть что-нибудь да выпить.

— Тогда мне остается только подчиниться.

Он кликнул слугу, и через секунду стройный молодой бирманец внес бутылку виски, сифон и стаканы. Я сел в кресло и огляделся. Несмотря на ранний час, солнце припекало довольно сильно, и жалюзи были опущены. После слепящей дороги свет в комнате казался мягким и приятным. В комнате стояли удобные плетеные кресла, а на стенах висели написанные акварелью английские пейзажи. Картины были выполнены в строгой, официальной манере, и я предположил, что рисовала их в годы своей молодости какая-нибудь престарелая тетушка хозяина дома. На двух из них изображался неизвестный мне собор, на двух или трех других — сад с розами, еще на одной — какой-то особняк в стиле конца XVIII столетия. Заметив, что мои глаза на мгновение задержались на последней картине, Мастерсон сказал:

— Это был наш дом в Челтенхэме.

— Так вы из Челтенхэма?

Затем он показал мне свою коллекцию. Вся комната была уставлена бронзовыми и деревянными фигурками, изображавшими либо Будду, либо его последователей. Повсюду стояли шкатулки самых невероятных форм, разнообразная посуда, множество всяких безделушек, но, хотя всего было уж слишком много, вещи были размещены со вкусом, и общее впечатление создавалось приятное. В его коллекции имелось немало красивых вещей. Он показывал их с гордостью, рассказывая попутно, как ему удалось достать то и как другое, как он прослышал о третьем и охотился за ним и на какие хитрости ему приходилось пускаться, чтобы уговорить непреклонного владельца диковинки расстаться с ней. Его добрые глаза светились, когда он сообщал мне историю удачной покупки, но в них появлялся гневный огонек, когда он яростно бранил несговорчивого собственника, отказавшегося продать свое бронзовое блюдо за достаточно высокую плату. Комната была украшена цветами и, в отличие от жилищ многих холостяков на Востоке, не выглядела запущенной.

— У вас дома очень уютно, — сказал я.

Он окинул комнату быстрым взглядом.

— Было уютно. А сейчас не очень.

Я не совсем понял, что он хотел этим сказать. Тут он показал мне продолговатую деревянную шкатулку, позолоченную и отделанную стеклянной мозаикой. Такой мозаикой я восхищался во дворце в Мандалае, но здесь работа была гораздо тоньше, стеклышки, словно драгоценные камни, излучали роскошь, и своей утонченной изысканностью шкатулка напоминала итальянский Ренессанс.

— Говорят, этой шкатулке не меньше двух сотен лет, — сообщил Мастерсон. — Такие вещи давным-давно разучились делать.

Шкатулка явно предназначалась для королевского дворца, и я задумался над тем, в каких руках она побывала и каким целям послужила. Это был настоящий шедевр.

А как она выглядит изнутри? — поинтересовался я.

— Изнутри? Ничего особенного, обычная лакировка.

Он открыл шкатулку, и я увидел там три или четыре фотографии в рамках.

— Я совсем забыл, что положил их сюда, — произнес он.

В его мягком, музыкальном голосе появилась странная нотка, и я искоса взглянул на него. Сквозь сильный загар явственно проступила густая краска. Он собрался было закрыть коробку, но потом передумал. Вынув одну из фотографий, он протянул ее мне.

— В молодости многие бирманки очень красивы, правда? — спросил он.

На фотографии была запечатлена молодая девушка. Немного смущенная, она стояла на фоне традиционного пейзажа фотостудии — пагоды и нескольких пальм. Она была в нарядной одежде, а волосы ее украшал цветок. Присутствие фотографа ее явно сковывало, но на губах все же играла робкая улыбка, а в больших строгих глазах мерцали лукавые искорки. Она была очень маленького роста, но очень стройна.

— Какое очаровательное дитя, — сказал я.

Тогда Мастерсон вытащил из шкатулки еще одну фотографию. Девушка сидела с грудным младенцем на руках, а рядом, робко положив ей руку на колено, стоял мальчик. С застывшим от ужаса лицом он смотрел прямо перед собой, потому что не мог понять, что это за аппарат и зачем человек позади него прячет голову под черную тряпку.

— Это ее дети? — спросил я.

— Наши с ней дети, — ответил Мастерсон.

Тут вошел слуга и объявил, что бранч готов. Мы прошли в гостиную и сели в кресла.

— Даже не знаю, что нам подадут. После ее ухода все в этом доме пошло кувырком.

Открытое, румяное лицо его помрачнело. Я не знал, что ему ответить.

— Я так голоден, что с радостью съем все, что угодно, — рискнул я.

Он не сказал на это ни слова, и тут же перед нами поставили по тарелке жидкой каши. Я добавил себе немного молока и сахару. Съев пару ложек каши, Мастерсон отодвинул тарелку в сторону.

— Ах, черт, и зачем эти фотографии попались мне на глаза! — воскликнул он. — Я ведь нарочно убрал их подальше.

Я не хотел проявлять любопытство и вытягивать из него какую-то тайну, которую он не хотел раскрывать, но еще менее желал я проявить полную незаинтересованность, тем самым лишив его возможности излить мне душу. Люди, с которыми мне доводилось беседовать где-нибудь в заброшенном поселке в джунглях или даже в величественном, прочном доме — своеобразной одиночке посреди кишащего китайцами города, — часто рассказывали о себе такие истории, которые, я уверен, они не рассказывали ни одной живой душе. Я был для них всего лишь случайный встречный, которого они видели в первый и, видимо, в последний раз, странник, ворвавшийся на мгновение в их монотонную жизнь, и жгучая жажда общения заставляла их раскрывать мне свои сердца. За один такой вечер (на столе — бутылка виски и сифон, светит карбидная лампа, а вокруг — враждебный, необъяснимый мир) я узнавал об этих людях больше, чем если бы знал их десять лет. В этом одна из основных прелестей путешествия, если, конечно, вас интересует человеческая натура. И когда вы наконец уходите — утром рано вставать, — иногда эти люди вам говорят:

— Боюсь, я вам до смерти наскучил со всей этой чепухой. Я не говорил так много почти полгода. Но теперь я выговорился, и на душе стало легче.

Слуга забрал пустые тарелки из-под каши и принес взамен по куску жареной рыбы серого цвета. Рыба была холодная.

— До чего дрянная рыба, — заметил Мастерсон. — Из речной рыбы я признаю только форель. Единственное, что мы можем сделать с этой — залить ее вустерским соусом.

Он обильно полил соусом свою порцию и протянул бутылку мне.

— Она была чертовски отличная хозяйка, моя малышка. Когда она жила здесь, я питался, как боевой петух. Да если бы повар только посмел такую мерзость приготовить, она бы его тут же из дому выгнала.

Он улыбнулся, и я заметил, что улыбка была очень нежной. Лицо его стало кротким и озарилось добротой.

— Знаете, мне очень больно было с ней расставаться.

Теперь было совершенно ясно, что он хочет рассказать свою историю, и я без колебаний предоставил ему эту возможность.

— Вы поссорились?

— Нет. Вряд ли это можно назвать ссорой. За пять лет, что она прожила со мной, у нас даже маленьких размолвок не было. Существа с более мягким, уживчивым характером я в жизни не встречал. Казалось, ничто не может вывести ее из себя. Она всегда была весела и жизнерадостна. Улыбка не сходила с ее губ. Она всегда была счастлива. Впрочем, тут нет ничего удивительного — для счастья у нее было все. Я к ней очень хорошо относился.

— Не сомневаюсь в этом, — вставил я.

— В этом доме она была полной хозяйкой. Я ни в чем ей не отказывал. Кто знает, будь я с ней более жесток, может, она бы и не ушла.

— Вы заставляете меня произнести банальную фразу о том, что поведение женщин объяснить невозможно.

Он с укоризной взглянул на меня, и в улыбке, блеснувшей в его глазах, промелькнуло опасение.

— Вам не будет скучно, если я расскажу о том, что произошло?

— Конечно, нет.

— Так вот, однажды я встретил ее на улице, и она как-то сразу мне понравилась. В жизни она гораздо лучше, чем на фотографии. Может, глупо говорить так о бирманке, но она была словно бутон розы, не английской розы, нет, с английской розой она имела так же мало общего, как стеклянные цветы на понравившейся вам шкатулке — с цветами настоящими. Она была похожа на розу, взращенную в восточном саду, розу необычную, экзотическую. Никак не могу ясно выразить свою мысль.

— Ничего, — улыбнулся я, — мне кажется, я вас понимаю.

— Она встретилась мне еще два или три раза, и я узнал, где она живет. Я послал своего слугу на разведку, и он выяснил, что родители охотно отпустят ее ко мне, если мы договоримся об условиях. Торговаться я не собирался, и вопрос решился в мгновение ока. В честь такого события ее родители дали ужин, и она перешла жить ко мне. Разумеется, я принял ее как жену и доверил ей полностью вести хозяйство. Я велел слугам беспрекословно выполнять ее приказы и сказал, что, если она на кого-нибудь из них пожалуется, тот с треском вылетит вон. Знаете, некоторые из наших держат своих девушек в комнатах для слуг, и, когда они уезжают по делам, этим бедняжкам здорово достается. По-моему, это просто отвратительно. Если уж вы завели себе девушку, то, как минимум, должны следить за тем, чтобы ей у вас хорошо жилось.

Хозяйство она вела — лучше некуда, и я был страшно доволен. Она держала дом в абсолютной чистоте — нигде ни соринки. Она мне экономила деньги и не позволяла слугам грабить меня. Я дал ей несколько уроков игры в бридж, и, поверите ли, она научилась играть черт знает как здорово!

И она любила играть в бридж?

— Обожала! А как она умела принимать гостей! Любая герцогиня могла бы позавидовать! Вы знаете, у этих бирманок прекрасные манеры. Иногда я просто не мог удержаться от смеха, глядя, с какой уверенностью она принимает моих гостей, правительственных чиновников или, скажем, военных, которые были в Бирме проездом. Если какой-нибудь молодой офицер чувствовал себя неловко, она тут же приходила ему на помощь. Она не была навязчивой или назойливой, просто все время появлялась там, где была нужна, и следила, чтобы все шло хорошо, так что каждый чувствовал себя непринужденно. И еще скажу вам, во всей Бирме никто не умел так здорово готовить коктейли, как она. Люди называли меня счастливчиком.

— Видно, так оно и было, — согласился я.

Принесли кэрри, и, положив себе на тарелку цыпленка и немного рису, я добавил по вкусу разных приправ, разложенных на блюде в маленьких тарелочках. Кэрри был неплох.

— Потом появились дети, за три года она родила троих, но один ребенок умер, когда ему было полтора месяца. На фотографии вы видели оставшихся двоих. До чего забавные создания! Вы любите детей?

— Да. А к новорожденным испытываю странную, просто необъяснимую нежность.

— Знаете, я бы не сказал того же о себе. Не могу похвастаться особым чувством даже к своим собственным детям. Я часто задумывался: а не значит ли это, что я просто негодяй?

— Не думаю. Мне кажется, что любовь, которую многие взрослые якобы питают к детям — не что иное; как общепринятая поза. По-моему, чем меньше дети обременены родительской любовью, тем для них лучше.

— Так вот, как-то раз моя малышка попросила меня жениться на ней, в смысле жениться официально, по всем английским законам. Я воспринял это как шутку. Я удивлялся, с чего вдруг ей пришла в голову такая мысль. Приняв это за обычный каприз, я, чтобы ее успокоить, подарил ей золотой браслет. Однако это не был каприз — она была настроена совершенно серьезно. Я сказал ей, что из этого, ничего не выйдет. Но вы же знаете женщин — если они решили чего-то добиться, значит, вам не будет ни минуты покоя. Она то подлизывалась ко мне, то дулась на меня, то плакала, то взывала к моим чувствам. Она пыталась вытянуть обещание, когда я был слегка навеселе; подкарауливала меня в те минуты, когда я особенно к ней благоволил, и даже чуть не добилась своего, когда болела. Она, я бы сказал, следила за мной бдительнее, чем биржевой маклер за конъюнктурой рынка, и я чувствовал, что, какой бы естественной или занятой другими делами она ни казалась, она все время была начеку и выжидала момент, чтобы, воспользовавшись моей оплошностью, добиться своего.

По лицу Мастерсона снова медленно расплылась его особенная улыбка.

— Пожалуй, все женщины в мире одинаковы, — вздохнул он.

— Это верно, — отозвался я.

— Одно я никогда не мог понять — почему женщинам всегда нужно, чтобы ты поступил именно так, даже если это тебе не по нутру. Не понимаю, какую радость им это приносит.

— Радость победы. Фактически мужчина, сделавший что-то вопреки своей воле, часто остается при своем мнении, но женщина не обращает на это внимания. Она одержала верх — вот что для нее главное. Ее власть доказана.

Мастерсон пожал плечами. Отхлебнул чая из чашки.

— Видите ли, она утверждала, что рано или поздно я обязательно женюсь на англичанке, а ее прогоню. Я ее уверил, что вовсе не собираюсь жениться. Она знает, что произойдет, говорила она мне. Даже если я и не собираюсь пока жениться, все равно в один прекрасный день я выйду в отставку и вернусь в Англию. И что тогда будет с ней? Так продолжалось целый год. Я не поддавался. Потом она вдруг объявила, что, если я на ней не женюсь, она уйдет и заберет с собой детей. «Ты маленькая глупышка», — сказал я. Она твердила, что если уйдет от меня сейчас, то сможет выйти замуж за бирманца, а через несколько лет ее уже никто не возьмет. Начала собирать свои вещи. Решив, что она просто блефует, я поддразнил ее. Сказал: «Что же, уходи, если хочешь, но если уйдешь, назад не возвращайся». Я и подумать не мог, что она вот так возьмет и уйдет к родителям, отказавшись от такого дома, от подарков, которые я ей делал, да от всего, что она здесь имела. Ведь родители ее бедны, как церковные мыши. И все равно она продолжала собирать вещи. Она не стала ко мне хуже относиться — нет, она была все так же весела, постоянно улыбалась. Если кто-то приходил в гости на вечерок, она, как всегда, была очень гостеприимна и играла с нами в бридж до двух часов ночи. Я не мог поверить, что она уйдет, и все же немного испугался. Все-таки я любил ее, и мне с ней было черт знает как хорошо.

— Почему же вы на ней не женились? Разве такой брак не принес бы вам счастья?

— Я вам объясню. Женись я на ней, мне пришлось бы остаться в Бирме до конца жизни. А я, после того как выйду в отставку, хочу вернуться домой и жить там. Хочу, чтобы меня похоронили не здесь, а дома, на английском кладбище. Конечно, я живу здесь счастливо, но оставаться в этой стране до конца дней своих я не хочу. Не могу. Мне нужна Англия. Иногда меня просто воротит от этого жаркого солнца и слепящих красок. Мне хочется увидеть серое небо, попасть под моросящий дождь, почувствовать запах родной земли. Когда я вернусь, я буду толстым пожилым чудаком, слишком старым для того, чтобы охотиться, но рыбной ловлей заняться смогу. Буду играть в гольф на настоящей площадке. Игрок из меня выйдет, конечно, никудышный — никто из англичан, проживших здесь всю жизнь, не умеет как следует играть в гольф, зато я буду вертеться в местном клубе и болтать с такими же, как я, отставными англоиндусами. Я хочу шагать по серым мостовым маленького английского городка, хочу ругаться с мясником, потому что вчера он прислал мне жесткое мясо, хочу рыться в книгах на полках букинистических магазинов. Я хочу, чтобы на улице со мной здоровались люди, которые помнят меня маленьким мальчиком. И еще я хочу иметь садик на заднем дворе моего дома и выращивать там розы. Я понимаю, вам такая жизнь может показаться скучной, унылой и затхлой, но именно так всегда жили мои родные, так хотел, бы жить и я. Это наивная мечта, если угодно, но она — все, что у меня есть, для меня она важнее всего на свете, и отказаться от нее я не могу.

Он на секунду умолк, потом взглянул мне прямо в глаза.

— Вы, наверное, считаете меня полным идиотом?

— Нет.

— Как-то утром она подошла ко мне и сказала, что уходит. Вещи ее уже лежали на повозке, но даже тогда я все не мог поверить, что она действительно уйдет. Она посадила наших детей в тележку к рикше и подошла ко мне попрощаться. Расплакалась. Клянусь вам, сердце мое буквально разрывалось на части. Я спросил: неужели она действительно уйдет? Да, ответила она, если я на ней не женюсь. Но я только покачал головой, хотя был почти готов согласиться. Боюсь, и я не сдержал слез. Она громко всхлипнула и выбежала из дома. Мне пришлось выпить полстакана виски, чтобы унять расходившиеся нервы.

— Давно это случилось?

— Четыре месяца назад. Сначала я ожидал, что она вернется, потом, решив, что она стыдится сделать первый шаг, послал за ней моего слугу сказать: если она хочет вернуться, я готов ее взять. Но она отказалась. Дом без нее словно осиротел. Сначала я думал, что как-нибудь привыкну, но пока в доме все так же сиротливо. Я и не подозревал, как много она значила в моей жизни. Она пустила корни в моем сердце.

— Наверное, она вернется, если вы согласитесь на ней жениться.

— Да, слуге она так и сказала. Иногда я задаю себе вопрос: а стоит ли приносить счастье в жертву мечте? Ведь это всего лишь мечта, не более. Забавно, но знаете, какая картина часто встает у меня перед глазами? Узенькая грязновато-бурая тропка, по обе стороны ее — вязкий глинозем, а сверху нависают кроны буковых деревьев. Тропка пахнет землей и прохладой, и запах этот преследует меня постоянно. Вот такие видения и влекут меня назад. А ее я вовсе не виню. Скорее, восхищаюсь ею. Никогда не думал, что у нее такой сильный характер. И иногда мне очень хочется уступить. — Он поколебался. — Я бы, наверное, и уступил, будь я уверен, что она меня любит. Но конечно же она меня не любит. Они не способны любить, эти девушки, которые приходят жить к европейцам. Пожалуй, ей со мной было хорошо, но не больше. А вы как бы поступили на моем месте?

— Откуда же я могу знать, дорогой вы мой! Вы когда-нибудь сможете забыть о своей мечте?

— Никогда.

В эту минуту вошел его молодой слуга и сказал, что за мной на «форде» приехал мой мадрасец. Мастерсон взглянул на часы.

— Вам, я вижу, пора ехать? Мне тоже пора в контору. Боюсь, я вам до смерти наскучил своими семейными неприятностями.

— Ну что вы, — возразил я.

Мы обменялись рукопожатием, я надел тропический шлем. Машина тронулась. На прощание Мастерсон помахал мне рукой.

Сомерсет Моэм, Рассказы

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *