Из колыбели, раскачивающейся бесконечно — Уолт Уитмен

Из колыбели, раскачивающейся бесконечно,
Из горла птицы смеющейся, музыкальной нитью обкручивающей — полночным
сиянием,
По белым пескам, сквозь равнины,
Взволнованный ребенок бежит один, босиком,
Сосредоточенно углубляясь в переплетения снов и отблесков, уходя от теней, словно
живых,
Сломанных теней, играющих в лунном безмолвии,
Удаляясь полусонно от малиновых кустарников,
Удаляясь от воспоминаний о птице той, что пела для меня,
От твоих грустных воспоминаний, брат,
От подъемов и падений, которые я слышал,
От желтой ледяной луны, так поздно взошедшей лицом в слезы,
От звуков первых желаний среди дождя,
От тысячи ответов моему сердцу,
От сонма слов, разбуженных в нем — слов несравненных, —
Да, вот они снова со мной, становятся мной.
И я, рожденный здесь, где все так быстротечно,
Хоть уже мужчина, но в этих слезах — ребенок,
Падаю на песок, встречаю волны,
Восклицаю в любви и боли о будущем и прошлом, всегда один,
Обгоняю воспоминания.

Однажды Поманок;
Сладкий запах сирени преобладал среди трав.
В кустарнике на берегу играли
Два крылатых гостя из Алабамы — всегда вместе.
В их гнезде было четыре салатовых яичка,
Хрупких, с коричневыми пятнами, и птица-отец — всегда рядом, всегда близко,
И она с большими светлыми глазами, в мягкое гнездо забиралась,
И каждый день я, не подходя слишком близко,
И не мешая им, слушал, наблюдал, переводил.

«Свети! Свети! Свети!
Разливай тепло, мое солнце!
Пока мы греемся,
Мы — вдвоем, вместе, —
С тобой вместе.
Ветер летит на юг, на север,
День приходит белым,
И ночь черной пленницей,
Горы, озера, реки:
Везде наш дом,
С нами, всегда вместе.»

Только вдруг убитый, один из пары,
Да, конечно, это она,
Однажды утром не прилетела,
Ни на следующий день, и никогда.

Остаток лета ласкаясь к морю,
В лунные слезы взлетая, в лунные блики,
Или днем переносясь от дерева к дереву, погибая в травах,
Мой грустный гость из Алабамы так пел один:

«Ласкай! Ласкай! Ласкай!
Как волна нежно сзади волну ласкает,
И следующая набегает на нее,
И обволакивает объятием своим — близко, близко;
Но любимая моя не прижимает к сердцу меня,
Не ласкает больше.

Низко спустилась луна,
Она поздно взошла, как будто нося дитя,
Отяжелела от любви, от любви.
Когда берег встречает волну,
И высушивает ее на своей горячей спине —
Это любви я так жажду…

Но что несешь, ветер?
Там вдалеке точка — это подружка моя?
Громко, громко зову ее,
И голос мой проносится через море,
Ты, конечно, знаешь,
Что зову я тебя, моя любовь,
Моя бесконечная любовь!»

Луна все ниже и ниже спускается;
Что там за пятно на лице ее желтом?
Неужели это она?
Не скрывай, луна,
Мою любимую от меня!

Земля, отдай мне мою любимую!
Куда бы я не смотрел,
Везде я вижу ее глаза.
И звезды, звезды,
Может быть та, которую так желаю,
Упадет с одной из вас,
Вниз упадет любимая,
И будет рядом.

Но горло дрожит,
Все чище становится просьба.
И рощи, и озера, и поля
Ждут, когда найду я подружку мою.

Проснись, песнь.
Одиноко здесь с песней ночной,
С песней страдания и любви,
С песней смерти под блестящей луной:
Она почти утопает в море, утопает
В песне безысходной моей любви.»

Но легче, прошу,
Дай только прикоснуться,
Море, остановись на миг,
Кажется мне, слышал я
Голос ее в твоем рокоте, шепот почти.
Я должен ждать, ждать неподвижно,
И лишь изредка поднимать голову
Вверх, выше, выше,
Чтобы она узнала меня.

Выше, любовь моя!
Я здесь, здесь.
Эта выдержанная так долго нота —
Это мой зов, крик души моей
О тебе.

Покинутая, гибнешь
Вдали от любимого.
Но это не я зову тебя,
Это ветер свистит, это дождь летит в глаза,
Это призраки листьев, гниющих на берегу
Ждут тебя, и тянут, тянут…
Это тьма, О, как я болен
И не вижу, что напрасен мой стон.

Луна роняет бледные блики в море,
И оставляет отражение в нем
Подобное дрожи моего горла,
Все бессмысленно и пусто, пусто.

Прошлое — воспоминание о счастье,
Когда подружка моя рядом была:
Любила! Любила! Любила! Любила!
Любила, но теперь ее нет со мной, ее нет.»

Окрестности тонут во тьме,
Все продолжается неизменно, так же, как прежде,
Звезды, ветер, эхо далекого ответа
То гаснет, то вновь взрывается голос птицы,
Неумолкающий стон, въевшийся в серый берег
Тонет, как желтое подобие луны, падает вниз,
Лицом моря почти касаясь, мальчик, в экстазе, обнаженный как волны,
С болью выносит любовь из безумного сердца —
Свободную, дикую, смысл, резонирующий в ушах, в душе,
На щеках странные слезы звучат прощально.
Это тень матери-моря как будто отвечает,
Но скорее, спрашивает или напоминает о таинственном своему певцу.

Демон или птица? (подумала душа мальчика).
Далекому супругу ты поешь или мне?
Я был ребенком и спал, но теперь услышал,
И понял, кто я — я пробужден.
И сразу тысячи новых певцов, тысячи песен чище, стремительней, печальней твоей,
Тысячи стонов ожили во мне, чтобы не умирать больше.

Одинокий голос, как мое отражение —
Внимая, никогда не перестану тебя прерывать,
Никогда не отступлю, никогда не подражая,
Никогда нежный стон невоплощенной любви не оставит меня,
Никогда не буду спокойным ребенком в ночном безмолвии, там
На берегу гонец сладкого ада явился из волн, и я узнал его.

Скажи, что со мной?
Если у меня есть много, дай больше, еще в тысячу раз больше.
Неужели это слово? (я покорю слово),
Последнее, возвышенное, выпущенное вверх стрелою.
Что это?.. Внимаю…
Волны, я опускаюсь в вас,
Берега, за что так невнятно?
Вы ли это шепчете откровенно, чисто, только прежде я не узнавал.
Вы шепчете одно слово: «смерть», «смерть», «смерть», «смерть».
И это не голос птицы, и не мой, но созданный для меня,
Бормочет обезумевшей трелью: «смерть», «смерть», «смерть»,
За что так невнятно?..

О, мой демон, брат мой, ты пел мне,
Пел мелодично, искренне, безнадежно,
И теперь я знаю, что тебе ответить.
Я услышал слово истины, и не произнести дважды,
В бормотании моря на берегу
Смысл волн и твоей светлой грусти, мой одинокий брат, за что так невнятно,
Как будто из колыбели, раскачивающейся бесконечно, море смеялось.

Уолт Уитмен
(Перевод Фарай К.)

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *